Глава 4. Не будите девочку

«Вольво» Хауэлла останавливается возле калитки, пока карандаш лежит поперёк страницы Э. Дж.

Ффион не закрывает тетрадь. Сдвигает её к себе, накрывает прозрачным файлом и оставляет телефон на подставке, чтобы в кадре сохранились страница, сокращение и светлая пуговица. Красный знак записи горит в верхнем углу экрана.

— Ничего не убираем резко, — произносит она. — Он видел машину у дома и может спросить, чем мы заняты. Ответим: семейные бумаги.

— Это и есть семейные бумаги.

— Тем легче не придумывать.

Хауэлл выходит с бумажным пакетом под мышкой. Нижний край дверей «Вольво» светлеет от дорожной пыли, крыша машины отражает окно передней. Он запирает дверь, проверяет ручку и идёт к дому, опираясь на трость лишь на неровных камнях.

Ффион смотрит на телефон.

— Запись оставляю.

— Он заметит.

— Пусть.

Я иду в прихожую.

Хауэлл стучит дважды. Между ударами выдерживает паузу, принятую здесь для людей, которые готовы ждать у двери и всё же рассчитывают войти. Я открываю.

В руках у него пакет из пекарни Лланфиллина. Сквозь бумагу проступило масляное пятно, верх завёрнут внутрь и закреплён деревянной прищепкой.

— Гвен позвонила, — объясняет он. — Сказала, что в доме остались двое взрослых и ни одного человека, способного купить еду.

— Она была здесь час назад.

— За час люди успевают снова стать голодными.

Он снимает пальто и вешает рядом с курткой Ффион. Трость оставляет у стены.

— Олуэн?

— Всё ещё в гробу.

— Дай приезжал?

— Утром. Гроб заберёт в день службы.

Хауэлл смотрит в переднюю. Закрытая крышка занимает середину комнаты, стулья отодвинуты к стенам; возле буфета стоят коробки с подношениями, на каждой Ффион написала дату и условие возврата. Из кухни виден край серой тетради.

— Вы начали разбирать бумаги.

— Начали описывать состояние.

— Разумно.

Он идёт на кухню, не спрашивая дорогу. В этом доме он бывал чаще меня и сохраняет право движения в памяти тела: обходит нижнюю ступеньку, не задевает косяк плечом, ставит пакет на свободное место между сахарницей и прозрачными файлами.

Ффион остаётся у стола.

— Доктор Хауэлл.

— Ффион. В аптеке вас сегодня не ждут?

— После обеда.

— Значит, я успел до профессионального осуждения.

— Оно работает без расписания.

Он принимает ответ движением головы и смотрит на телефон.

— Вы записываете?

— Положение тетради и всех, кто к ней подходит.

— Тогда назову время входа, если нужно.

Ффион показывает экран часов.

— Уже сохранилось.

Хауэлл не приближается к тетради. Ставит пакет так, чтобы тот не касался файла, расстёгивает верхнюю пуговицу пиджака и садится на стул возле окна. Стакан Гвен находится на подоконнике, лампы в кухне нет; дневной свет падает сбоку, подчёркивая морщины у его рта и белую линию на воротнике рубашки.

— Нашли имя? — спрашивает он.

— Инициалы, — отвечаю я.

— Олуэн любила сокращения.

— Почему?

— Полные имена занимают место.

— У неё были тетради.

— Место бывает не только на бумаге.

Ффион разворачивает пакет из пекарни. Внутри четыре булочки с сыром и две сладкие слойки. Она переносит еду на тарелку, бумагу складывает пятном внутрь.

— Вы знали, что Олуэн записывала умерших?

— Знал, что она ведёт свои книги.

— Видели?

— Обложки. Иногда страницы, если она просила найти дату.

— Какие даты?

— Похороны, платежи, кто приносил хлеб, кому вернуть посуду. Она не объясняла систему.

— Пуговицы?

Хауэлл смотрит на файл поверх открытой тетради.

— Видел пришитые к страницам. Олуэн хранила предметы, если считала их важнее имени.

— Почему пуговица важнее?

— Это вопрос к ней.

— Вы никогда не спрашивали?

— Спрашивал о лекарствах, дыхании и боли. Остальное она сообщала по выбору.

Ффион ставит перед ним чашку, наливает чай из заварника Гвен. Себе и мне тоже. Стакан воды остаётся у окна.

— Вы присутствовали при её обрядах? — спрашивает она.

— Иногда приходил до хлеба или после.

— Во время?

— Несколько раз.

— Что происходило с Олуэн?

Хауэлл берёт чашку обеими руками, согревая пальцы.

— Она ела. Дай закрывал крышку. Люди уходили к столу.

— Я спрашиваю о ней.

— Бледнела, уставала, иногда не узнавала комнату сразу. В моём распоряжении не было измерений, позволяющих связать это с обрядом. Голод, возраст, напряжение и чужие ожидания тоже действуют на тело.

— Вы осматривали её?

— Она редко разрешала.

— Когда разрешала?

— Если падала или не могла назвать дату.

Я смотрю на открытую тетрадь. В ранних записях после плотных страниц остаются пустые строки; возле пятнадцати похорон есть отметки, которые позже совпадут с ниткой пуговиц. Сейчас у нас только несколько пришитых к бумаге предметов и предупреждение Дая не развязывать узлы.

— Она теряла время? — спрашиваю я.

Хауэлл подносит чашку к губам.

— Люди теряют время по-разному.

— Олуэн.

— Да. Иногда.

— Насколько?

— Несколько минут. Один раз больше часа.

— Когда?

— После похорон женщины из Кум-Лейн.

Карандаш на столе касается прозрачного файла. Ффион не двигает руку, но пальцы останавливаются.

— Имя? — спрашивает она.

Хауэлл смотрит на нас обеих.

— Эйрлис Дженкинс.

В комнате появляется внешнее имя.

Я записываю его на отдельной карточке, указываю источник и время. Рука идёт свободно.

— Год?

— Две тысячи третий.

— Дочь была рядом?

Пауза короткая.

— Элери жила с матерью.

— Сколько ей было?

— Восемнадцать или около того.

— Вы были у Эйрлис перед смертью?

— Был.

— У постели?

— Семья просила объяснить, как действовать ночью.

— Сидели справа от лампы?

Хауэлл ставит чашку на стол.

Ффион поворачивает голову ко мне.

Вопрос вышел раньше, чем я проверила источник. Положение стула дала Гвен у Энид, однако та сцена ещё не произошла; в нынешней точке романа внешнего подтверждения у меня нет. Есть только страница, пуговица и закрытое место возле лампы, которое я ещё не открывала.

Хауэлл рассматривает меня дольше, чем прежде.

— В комнате была лампа, — отвечает он. — Где именно стоял стул, не помню.

Я кладу ручку.

Ффион вмешивается:

— Вы сказали, Олуэн потеряла больше часа после похорон Эйрлис. Кто это видел?

— Дай привёз её домой. Гвен оставалась до утра. Я зашёл, когда позвонили.

— Что она делала?

— Сидела на кухне. Не узнавала собственную чашку. Повторяла, что девочку нельзя будить.

Фраза входит в комнату через живого человека.

— Какую девочку? — спрашиваю я.

— Элери. Вероятно.

— Почему нельзя было будить?

— Не знаю.

— Вы слышали эти слова раньше?

Хауэлл берёт чашку снова. Большой палец проходит по краю ручки.

— Такие фразы говорят в домах, где кто-то умирает. Детей отправляют спать, взрослых просят не шуметь.

— Элери было восемнадцать.

— Для семьи возраст не всегда меняет слово.

Он смотрит на открытую страницу, хотя файл закрывает записи. Видны только E.J., край светлой пуговицы и карандаш поперёк листа.

— Не открывайте всё за один день, Эйра.

— Почему?

— Потому что вы уже потеряли часть собственной квартиры из-за монеты, происхождение которой ещё не проверено.

Ффион медленно ставит чашку.

— Откуда вы знаете про прихожую?

Вопрос занимает комнату целиком.

Хауэлл не меняет положения тела.

— Гвен позвонила утром. Беспокоилась, что Эйра не узнаёт дом в Кардиффе.

— Она не знала про прихожую, — отвечаю я. — При ней мы говорили о потере. Содержание записывали после её ухода.

— Значит, я ошибся в подробности.

— Вы назвали именно квартиру.

— Гвен сказала «что-то дома в Кардиффе».

— Нет, — произносит Ффион. — Я была рядом.

Хауэлл смотрит на неё.

— Тогда услышал от Мейри.

— Мейри не присутствовала.

— В деревне сведения редко сохраняют чистый маршрут.

— Вы только что дали нам полезный пример.

Ффион протягивает руку к телефону и проверяет, идёт ли запись. Красный знак остаётся на экране.

Хауэлл не просит остановить.

— Я не скрываю, что люди говорят, — произносит он. — Вчера весь Лланголвен обсуждал обряд и состояние Эйры после него.

— Они знали, что она потеряла память?

— Знали, что её проверяли по вопросам.

— Про квартиру?

— Возможно, кто-то услышал у двери.

— Дверь была закрыта.

— Тогда я не помню источник.

Формулировка остаётся пригодной. Чужой пересказ, неточная память, разговор у калитки — любое объяснение занимает то же место, что и доступ к медицинским сведениям, которым Хауэлл ещё не признался.

Он допивает чай и поднимается.

— Я принёс еду, убедился, что вы обе ориентированы, и услышал достаточно вопросов для одного утра.

— Вы уходите из-за тетради? — спрашиваю я.

— Ухожу, потому что меня ждёт пациент.

— Вы официально не врач.

— Пациент об этом не знает.

— Гетин Льюис?

Хауэлл берёт пальто со спинки стула.

— В том числе.

— Он умирает?

— Его семья вправе решать, что сообщать.

— Вы оставались с ним наедине?

— Нет.

Ответ приходит без задержки. Позже выяснится, что наедине он останется уже после смерти Олуэн; сегодня это может быть правдой.

В прихожей Хауэлл надевает пальто и берёт трость. Перед выходом возвращается к кухонной двери.

— Эйрлис Дженкинс умерла после тяжёлой болезни. Элери пережила мать на шесть лет. В горе семьи часто создают порядок, которого не было при жизни. Учитывайте это, когда читаете записи Олуэн.

— Вы тоже создаёте порядок, — отвечаю я.

— Каждый свидетель создаёт. Поэтому нужны независимые источники.

Он произносит нашу будущую формулу раньше Вон и уходит.

Через окно видно, как Хауэлл спускается к «Вольво», открывает пассажирскую дверь, переставляет бумажную папку на заднее сиденье и садится за руль. Двигатель заводится сразу. Машина разворачивается у каменной стены и уходит к верхней дороге, где живут Льюисы.

Ффион не двигается до тех пор, пока крыша автомобиля не исчезает за изгородью.

— Он знал про прихожую.

— Или услышал.

— От кого?

— Не знаю.

— Значит, записываем обе версии.

Она возвращается к столу, берёт карточку и пишет: Хауэлл назвал утрату, связанную с квартирой в Кардиффе; источник не установлен. Ниже добавляет его объяснения — Гвен, Мейри, разговоры деревни — и ставит возле каждого знак вопроса.

Я открываю телефон. От Гвен сообщений нет. От Мейри — одно, присланное ночью: «Люди обеспокоены, что ты плохо перенесла хлеб». Никаких подробностей.

— Можно спросить напрямую, — предлагаю я.

— Спросим позже и отдельно. Сейчас у нас человек, который только что назвал Эйрлис и дал внешний год.

Ффион убирает карточку в прозрачный файл.

— Ты собираешься трогать пуговицу.

— Да.

— Почему сейчас?

— Хауэлл знает про страницу или понял по вопросу.

— Он видел инициалы.

— И дал имя.

— Имя могло прийти из памяти о тетрадях Олуэн. Это не делает предмет безопаснее.

— Ффион.

— Что?

— Ты не остановишь.

Она смотрит на меня несколько секунд, затем встаёт и закрывает входную дверь на ключ. Проверяет заднюю, приносит из передней бутылку воды и ставит на стол. Телефон снимает непрерывно.

— Тогда условия мои. Ты называешь четыре предмета до прикосновения. Я не задаю вопросов о содержании. Если речь или время выпадут, возвращаю тебя в комнату. После фрагмента проверяем только то, что уже записано в реестре. За руль не садишься.

— Согласна.

— Произнеси полностью.

Я повторяю её условия. Ффион включает дополнительную запись на своём телефоне и ставит рядом старые часы Олуэн, чтобы в кадре был виден циферблат.

— Четыре предмета.

— Тетрадь. Бутылка. Карандаш. Твои ключи.

— Место?

— Кухня Олуэн.

— Дата?

Называю.

— Время?

— Одиннадцать сорок две.

Она снимает прозрачный файл с тетради и отодвигает карандаш. Светлая пуговица пришита у нижнего поля, нить завязана на обороте. Возле неё E.J., сокращение «под.» и две точки.

— Не отрывай, — предупреждает Ффион.

— Не собиралась.

Я кладу указательный палец на край пуговицы.

Первое движение приходит через давление ткани.

Я сидел справа от кровати. Лампа стояла на тумбочке, абажур был включён. Стакан воды находился перед лампой. Эйрлис лежала на спине, рот был открыт.

Гвен стояла у двери.

— Не будите девочку. Она только уснула.

Я ответил, что не стану.

Элери была наверху.

Я достал из кармана маленький флакон и снял крышку. Налил жидкость в стакан, размешал ложкой. Эйрлис спросила, сколько.

— Обычная доза.

Я подал воду. Она выпила два глотка, отвернулась. Остаток поставил за лампу.