К восьми утра у входной двери лежат два новых конверта.
Один просунули под порог, второй поставили ребром между молочной бутылкой и стеной, чтобы бумага не касалась камня. На первом фамилия Льюис, на втором — Дженкинс. Почерк Льюисов крупный, буквы наклонены вправо; Дженкинсы написаны карандашом, и последняя согласная стёрта пальцем.
Я фотографирую конверты до прикосновения. Общий вид двери, расстояние до порога, бутылка, фамилии. В заметках указываю время и то, что ночью дверь была заперта изнутри. Лишь после этого надеваю перчатки и переношу конверты на буфет, отдельно от тех, что уже записал Дай.
Гроб Олуэн остаётся в передней.
Людей в доме нет, однако закрытая крышка сохраняет их расстановку: два стула у стены, пустое место возле изголовья, хлебные крошки в бумажном свёртке на верхней кухонной полке. Серый кардиган висит на спинке кресла, жестяная банка с пуговицами стоит в нижнем шкафу, прозрачные пакеты с монетой и салфеткой Несты лежат на столе, не соприкасаясь.
Папка, которую Ффион назвала реестром, открыта на кухне. В первом кармане — запись об исчезнувшей прихожей в Кардиффе. Следующий оставлен пустым. За ним лежит лист о монете: предмет, салфетка с инициалами Несты Томас, событие от первого лица, содержание не передаётся.
Пустой карман раздражает больше заполненных.
Я знаю, зачем Ффион его оставила. Утрата может существовать без края и имени; прихожую удалось заметить лишь потому, что квартира требует пространства между входной дверью и кухней. Если исчез человек, о котором никто не позвонит, или день, не оставивший фотографии, реестр не подаст сигнала.
Дом Олуэн содержит слишком много вещей, способных задавать вопросы.
Дай приезжает в половине девятого. Фургон ставит вдоль стены, двигатель не глушит, пока не проверяет, закрыта ли дорога для машины часовенного комитета. Входит своим ключом, хотя дверь не заперта, и сразу замечает конверты на буфете.
— Льюисы и Дженкинсы?
— Да.
— Время?
— До восьми. Точнее не знаю.
Он снимает куртку, вешает на крючок и ставит на стол чёрную книгу с тканевым корешком. Книга толще той, в которой вчера записывал деньги; углы закрыты металлическими накладками, на обложке нет названия.
— Это что?
— Дверная.
— Чья дверь?
— Олуэн.
Он открывает книгу на последних страницах. Записи идут по годам, без печатных граф, но рука Дая каждый раз удерживает один порядок. Дата стоит у левого края; рядом фамилия, способ оплаты и короткая помета о передаче. Деньги обозначены суммой, еда — предметом, работа — часами. Некоторые строки заканчиваются именем Олуэн, другие — подписью родственника.
— Ты вёл её для неё?
— Для себя. Она вела свои.
— Зачем две книги?
— У нас разная работа.
Он находит сегодняшнюю дату и вписывает оба конверта, не открывая. Возле Льюисов ставит знак вопроса.
— Почему?
— Гетин жив.
— Значит, это аванс за смерть?
Дай поднимает голову.
— Люди приносят раньше, когда боятся не успеть. Иногда человек выздоравливает. Тогда конверт возвращают или оставляют на часовню.
— Олуэн брала деньги до обряда?
— Она не открывала их до хлеба.
— А после?
— Некоторые открывала. Другие отдавала мне, чтобы вернул. Часть семей платила едой, работой или перевозкой.
— Цена была одинаковой?
— Нет.
— Кто назначал?
— Никто.
Он переворачивает несколько страниц. В строках появляются мешок картофеля, ремонт водостока, двенадцать фунтов, два дня работы у стены, яйца каждую пятницу до Пасхи. Обряд не имел тарифа; люди приносили то, что считали достаточным, а Олуэн решала, оставить ли это в доме.
— Значит, плата была за совесть семьи.
— За действие.
— Действие уже совершалось над мёртвым.
— Платили живые.
Дай открывает конверт Моррисов, проверяет сумму и записывает её в книгу. Купюры возвращает внутрь, клапан не заклеивает.
— Я не беру деньги.
— Записал вчера.
— Их надо вернуть.
— Верну после похорон Олуэн.
— Почему не сейчас?
— Люди принесут снова. Скажут, что первый конверт потеряли или я оставил себе. После службы соберу семьи и отдам под подпись.
— Ты защищаешь книгу.
— И себя.
Он отмечает новые конверты карандашом, суммы оставляет пустыми.
— Эти не открываем. Льюисы могут попросить хлеб раньше, чем похороним Олуэн.
— Гетин умирает?
— Дома поставили кровать в передней. Хауэлл заходил вчера.
Имя ложится рядом с закрытым гробом и двумя таблетками на кухонном подоконнике.
— Как врач?
— Как человек, которому открывают.
Дай закрывает дверную книгу.
— Где записи Олуэн?
— Ты должен знать.
— Я знал, где лежали при жизни. После смерти вещи двигали.
— Кто?
— Гвен перенесла лекарства. Мейри доставала одежду. Я взял похоронные бумаги и деньги у двери. Хауэлл был в спальне до дежурного врача.
Он перечисляет действия без попытки уменьшить собственную часть.
— В какой комнате Олуэн вела записи?
— В передней, если люди приходили днём. Ночью — на кухне. Старые тетради держала наверху, новые возле кресла.
Я смотрю на кресло у полки. На сиденье кардиган, под ним ничего не видно.
Дай снимает одежду и кладёт на соседний стул. Под продавленной подушкой лежит плоский ключ на синей нитке. Он открывает нижнюю дверцу книжного шкафа.
Внутри тетради.
Не одна стопка, а несколько рядов, поставленных корешками наружу. Серые занимают верхнюю полку; ниже стоят школьные в клетку и линейку, между ними узкие записные книжки с резинками. У края лежат конверты, пришитые к картону, и коробка из-под аптечных пластырей.
Дай не касается содержимого.
— Она показывала тебе?
— Иногда просила принести определённую. Называла год и цвет.
— Ты читал?
— Нет.
— Ни одной страницы?
— Видел открытые. Не читал.
— Разница удобная.
Он принимает замечание.
— Я доставал то, что она называла. Возвращал туда, куда указывала.
Я фотографирую шкаф до извлечения первой тетради. Дай держит дверцу, пока телефон снимает общий вид и каждый ряд. На внутренней стороне дерева карандашом поставлены годы; рядом с двумя датами есть короткие насечки.
— Насечки твои?
— Олуэн.
— Значение знаешь?
— Нет.
— Ты никогда не спрашивал?
— Спрашивал о вещах, которые требовались для работы.
— А это?
— Было её.
Он отходит к гробу, проверяет температуру в комнате и приоткрывает окно на ширину двух пальцев. В его движениях нет интереса к тетрадям. Либо он умеет его скрывать лучше всех в доме.
Я вынимаю верхнюю серую тетрадь вместе с подставкой. Корешок подписан: 1998–2003. На обложке след от круглого предмета и два отверстия у нижнего угла. Следующая тетрадь охватывает 2003–2009 годы. В третьей даты нет; только буква О, написанная чернилами.
— Какая была последней?
Дай смотрит из передней.
— Серая с тканью на корешке. Лежала возле кресла.
Я нахожу её в глубине полки. На обложке приклеен кусок тёмной ткани; края обрезаны ножницами, на одном осталась нитка. Между страницами вставлены бумажные полоски разных размеров.
— Это всё надо описать, — произношу я.
— Поэтому принёс дверную книгу. Люди начнут приходить к десяти. Записи лучше убрать до них.
— Почему люди придут?
— Олуэн умерла. Они захотят увидеть, что осталось.
— Дом не открыт.
— Им это неизвестно.
Он забирает куртку.
— Вернусь к гробу в полдень. Если начнёшь трогать тетради, снимай состояние до рук.
— Уже делаю.
— И не развязывай ничего.
— Чего именно?
— Увидишь — поймёшь.
Ответ не объясняет, но предупреждение записываю вместе со временем.
Дай уходит. Через окно вижу, как он заносит дверную книгу в фургон и укладывает на пассажирское сиденье, завернув в серую ткань. Конверты остаются у меня; их он не забрал, потому что Олуэн ещё не похоронена и решение о деньгах формально принадлежит дому.
Ффион приезжает через двадцать минут, хотя её смена начинается после обеда. Входит с бумажным пакетом еды, прозрачными файлами и рулоном малярной ленты.
— Я купила то, чего у нормальных людей дома нет, — сообщает она. — Перчатки, наклейки и зарядный кабель длиной в три метра. Еда тоже есть, но она проигрывает канцелярии.
Она замечает открытый шкаф.
— Нашли?
— Дай показал.
— Сам не полез?
— Нет.
— Это тревожнее, чем если бы полез.
Ффион ставит пакет на кухонный стол, проверяет прозрачные пакеты с монетой и салфеткой, читает мою запись о новых конвертах. Лишь после этого снимает куртку.
— Спала?
— Лежала.
— Ела?
— Вчера.
Она достаёт сэндвич и подаёт мне.
— Для человека, который записывает время каждой монеты, ты удивительно расплывчата возле еды.
Я разворачиваю бумагу. Ффион садится напротив и смотрит, пока половина сэндвича не исчезает.
— Теперь монета, — произносит она.
— Что именно?
— Ты видела событие. Мне надо понять, что с твоей речью.
— Речь работает.
— На внешних вещах. Я спрашиваю про содержание.
Я кладу сэндвич на бумагу.
— Зачем?
— Чтобы знать, сможешь ли позвать на помощь, если следующий предмет покажет убийство, пожар или человека, который ещё рядом.
Слово «убийство» не связано с фрагментом Несты. Оно проходит свободно.
Ффион подвигает пакет с монетой к середине стола, не касаясь его голой рукой.
— Начнём с того, что лежит снаружи. Монета была в зашитом углу салфетки?
— Да.
— Салфетка принадлежала Несте Томас?
— По словам Гвен.
— Красные стежки существовали до того, как ты прикоснулась?
— Да. Есть фотографии.
— Во фрагменте ты видела Несту?
— Да.
Ответ проходит, потому что имя связано с предметом и вопрос касается личности источника, уже установленной Гвен. Или потому что содержание ещё не началось. Я не знаю, где стоит граница.
Ффион тоже замечает.
— Она держала монету?
Я вижу стол часовни, блюдо с пожертвованиями, пальцы Несты и салфетку. Намерение ответить возникает раньше слова.
Рот остаётся открытым на первом звуке.
Я закрываю его.
— Ещё раз, — просит Ффион. — Монета была у неё в руке?
Я считаю отверстия на тёмной пуговице у платья Олуэн, хотя гроб находится в другой комнате. Четыре. Слово «да» короткое, но направление у него ясное: передать увиденное.
Звука нет.
— Не дави, — произношу я.
Эта фраза выходит.
Ффион откидывается на спинку стула.
— Хорошо. Вопрос меняю. Ты можешь подтвердить содержимое кивком?
Я смотрю на неё.
Голова не двигается. Никакого физического усилия не требуется; шея свободна, взгляд удерживает лицо Ффион. Сам жест становится недоступным, как только получает значение ответа.
— Не можешь, — отмечает она.
— Не делай вывод за меня.
— Тогда скажи, что можешь кивнуть.
— Могу двигать головой.
Я поворачиваюсь к окну и обратно. Движение выполняется.
— А подтвердить?
Ответ не выходит.
Ффион кладёт ладони на стол.
— Значит, дело не во рту.
— Я этого не утверждала.
— Ты и не сможешь, если утверждение слишком близко к содержанию.
Я беру ручку.
— Напишу.
— Не сейчас.
— Почему?
— Потому что мы ещё не знаем, что произойдёт с рукой. Сначала границы речи.
Она убирает ручку за край стола, не отнимая у меня силой.
— Сколько монет взяла Неста?
Число существует во фрагменте. Две монеты по два шиллинга. Я вижу их на ладони, слышу сумму, названную Дилис.
Трещина в глазури чашки возле раковины имеет пять ответвлений. Я считаю их, возвращаюсь к вопросу и снова вижу четыре шиллинга.
— Эйра?
Я собираюсь произнести число.
Следующее, что существует, — металлический край ключа в правой ладони.
Я стою в прихожей.
Входная дверь открыта. На крыльце свет, у стены моя машина, возле калитки фургон доставки останавливается и едет дальше. На мне нет куртки. В левой руке папка с реестром, прозрачные карманы прижаты к груди.
Ффион находится позади, на расстоянии двух шагов. Она не касается меня.
— Смотри на дверь, — говорит она.
Я смотрю.
— Назови четыре предмета.
Ключ. Медная ручка. Серая папка. Синий горшок у ступеньки.
— Где мы?
— В доме Олуэн. В прихожей.
— Дата?
Я называю.
— Какой вопрос я задала?
Не знаю.
Последнее, что доступно, — чашка с пятью трещинами и монета в прозрачном пакете. Между кухней и открытой дверью отсутствует движение.
— Про Несту.
— Конкретнее?
— Не помню.
Ффион подходит на шаг.
— Не закрывай дверь. Воздух не мешает.
— Сколько времени?
Она смотрит на телефон.
— Четыре минуты семнадцать секунд с вопроса. Ты встала, взяла папку, нашла ключи на подоконнике и открыла дверь.
— Я что-нибудь говорила?
— Номер.
— Какой?
— Четыре. Несколько раз.
Четыре шиллинга. Четыре отверстия в пуговице. Четыре предмета, которые она теперь заставляет меня назвать. Смысл числа зависит от источника; Ффион не может знать, какой я повторяла.
— Ты шла к машине, — добавляет она. — Остановилась, когда я попросила назвать дверь.
Я закрываю пальцы вокруг ключа, чтобы проверить, мой ли он. Брелок суда упирается в ладонь.
— Это уже было?
Ффион смотрит на открытый проём.
— Да.
— Когда?
— У Вирнуи.
Название входит без изображения.
— Ты рассказывала, что нашла меня у воды.
— Не сегодня.
— Я спрашиваю сейчас.
О проекте
О подписке
Другие проекты