Глава 2. Соль справа

Хлеб лежит поперёк открытого гроба, ниже сложенных рук Олуэн.

Маленький каравай помещается на доске целиком; Гвен сделала надрез в середине, и корка разошлась тонкой светлой линией. Справа стоит блюдце с солью. Слева ничего нет. Дай выбрал положение сам, проверил, не касается ли доска белой ткани, и отступил на шаг.

Мои ключи лежат на подоконнике возле телефона. Ффион остаётся на связи; из динамика слышны дорога, указатель поворота и её дыхание, когда машина входит в очередной подъём. До Лланголвена ей больше получаса.

— Спрашивай, — произношу я.

Дай смотрит на часы.

— Берёшь хлеб за Олуэн Причард?

Мейри стоит у изголовья, обе руки держит на спинке стула. Гвен остаётся возле кухонной двери, фартук присыпан мукой до кармана. Хауэлл сидит у стены, трость поставил между коленями; лицо обращено ко мне, взгляд удерживает расстояние от рта до хлеба.

— Что значит «за»?

— Семья кладёт на мёртвого его грехи, — отвечает Мейри. — Ты принимаешь их, чтобы он ушёл чистым.

— Я спрашиваю Дая.

Он не торопится.

— Берёшь хлеб. Ешь до конца. Я закрываю крышку.

— Что изменится?

— В моей работе — гроб.

— В Олуэн?

— Этого я не знаю.

— Во мне?

Дай переводит взгляд на Хауэлла.

— Я тоже не знаю, — отвечает тот. — Если почувствуете слабость, тошноту или потерю ориентации, я останусь рядом. Медицинская причина для обряда отсутствует. Медицинского запрета тоже нет, если хлеб обычный и у вас нет аллергии.

— Очень полезно.

— Я стараюсь не выдавать веру за заключение.

Мейри сжимает спинку стула.

— Олуэн делала это всю жизнь.

— Олуэн выбрала сама?

Никто не отвечает сразу.

Гвен обтирает ладони о фартук.

— Первый раз — не знаю. В остальные могла отказаться.

— Отказывалась?

— При мне нет.

— Значит, не могла.

— Значит, не отказалась.

Гвен не защищает обычай. Она защищает точность собственного свидетельства.

Ффион говорит из телефона:

— Эйра, ты можешь выйти. Ключи у тебя.

Я смотрю на связку возле экрана. Дай вернул её, когда я потребовала. Калитка открыта, моя машина стоит вдоль стены, сумка наверху. Никто не удерживает дверь.

Олуэн лежит в гробу с чужим выражением лица. На платье нижняя пуговица темнее остальных. Возле изголовья закрытая коробка с кольцом, которое она не носила много лет. На блюде у буфета деньги людей, уже оплативших действие, на которое я ещё не согласилась.

Если уйти, Дай закроет крышку. Служба состоится. Мейри получит историю о внучке, бросившей бабушку голодной. Гвен вернёт хлеб на кухню или отдаст людям. Хауэлл уедет на своём «Вольво». Дом останется мне вместе с тетрадями, синей книгой и двумя таблетками на подоконнике.

Я всё равно войду в комнаты Олуэн.

— Беру, — отвечаю я.

Ффион произносит моё имя. Мейри выпускает спинку стула и опускает руки. Дай не меняется в лице; только открывает стеклянную банку и подвигает блюдце ближе к доске.

— Двумя руками.

Я подхожу к гробу.

Хлеб весит больше, чем выглядит. Нижняя корка ещё хранит тепло, середина остыла. Я беру каравай ладонями снизу, поднимаю с доски и жду инструкции.

— Соль, — напоминает Дай.

— Сколько?

— Сколько возьмёшь.

Я отламываю край. Корка ломается с сухим звуком, крошки падают на доску и белую ткань у ног Олуэн. Мейри наклоняется, собираясь смахнуть их, но Дай поднимает ладонь.

— До крышки ничего не трогаем.

Я касаюсь хлебом соли. Несколько кристаллов удерживаются на мякише, часть падает обратно в блюдце.

Первый кусок сухой. Соль остаётся на языке, корка царапает нёбо. Я жую, глядя на руки Олуэн, потому что лица в поле зрения слишком много.

Ничего не происходит.

Второй кусок больше. Гвен поставила на буфет стакан воды, но Дай не разрешает пить до конца обряда. В его правилах хлеб должен быть съеден одним действием; воду можно дать, если человек подавится. Я записала бы это, если бы руки были свободны.

— Медленнее, — просит Ффион.

— Она ест нормально, — отвечает Хауэлл.

— Я говорю с ней.

Он принимает границу движением головы.

Третий кусок проходит тяжелее. Мякиш собирается во рту плотной массой; приходится удерживать его языком, пока дыхание идёт через нос. Я считаю движения челюсти, но сбиваюсь на девятом и начинаю заново. В доме слышно, как закипает чайник. Гвен не уходит к плите.

Мейри смотрит на хлеб с ожиданием, в котором нет любопытства. Она знает, что должно произойти, и заранее согласилась со своей версией.

— Что чувствуется? — спрашивает она.

Дай поворачивается к ней.

— До конца не спрашивают.

— Кто установил?

— Олуэн.

Это первое её распоряжение, произнесённое в комнате после смерти.

Я доедаю половину каравая. На срезе видны крупные поры, у корки осталась мука. Хлеб обычный. Гвен печёт такой к супу, только делает крупнее и не кладёт рядом мёртвого.

Телефон на подоконнике гасит экран. Голос Ффион остаётся.

— Я здесь.

Я киваю, хотя она не видит.

Следующий кусок приносит холод в ладони.

Не в комнате. Дерево под ногами остаётся тёплым от отопления, хлеб не меняет температуры. Холод существует внутри прикосновения: возле большого пальца, где корка давит на кожу, появляется тяжесть, связанная с чем-то, чему нет названия. Я меняю хват. Тяжесть перемещается вместе с хлебом.

Слева от груди Олуэн возникает второе давление. В районе коробки с кольцом.

У буфета — третье, слабее, возле блюда с конвертами.

Я перестаю жевать.

— Эйра? — Ффион слышит паузу.

— Всё в порядке.

Хауэлл встаёт.

— Посмотрите на меня.

Я не выполняю.

— Зачем?

— Проверю ориентацию.

— Я знаю, где нахожусь.

— Назовите.

— Дом Олуэн. Передняя. Открытый гроб.

— Дата?

Я называю. Голос работает, слова выходят в нужном порядке.

Он остаётся стоять, но ближе не подходит.

— Продолжать можете?

Вопрос адресован мне, а не обряду.

— Да.

Я откусываю снова.

Давление разрастается. Оно не превращается в сцену, голос или образ; некоторые предметы в комнате начинают требовать внимания. Коробка с кольцом. Конверт Прайсов на блюде. Тёмная пуговица на платье Олуэн. Серый кардиган у стены. В каждом есть закрытое место, и я знаю о его существовании без знания содержания.

Я закрываю глаза на один вдох.

За веками остаётся то же распределение: хлеб в руках, соль справа, Олуэн ниже. Закрытые места не исчезают.

— Открой глаза, — просит Ффион.

Я открываю.

— Четыре предмета, — продолжает она.

— Хлеб. Блюдце. Телефон. Коробка у изголовья.

— Хорошо.

Мейри смотрит на телефон.

— Она всегда так с тобой разговаривает?

— Когда люди вокруг забывают, что человек важнее обычая, — отвечает Ффион.

Гвен выключает чайник. Дай проверяет часы.

Я ем дальше.

Последний кусок корки остаётся у большого пальца. На доске лежат крошки, в блюдце соли стало меньше. Глотать трудно из-за сухости; Хауэлл берёт стакан и держит наготове, не подавая.

— До конца, — напоминает Дай.

Я кладу в рот последний кусок.

На мгновение комната становится слишком подробной. Я вижу заусенец на деревянной ручке гроба, трещину у края блюдца, нитку на рукаве Мейри, белый след от чашки на буфете. Закрытые места внутри предметов собираются в один порядок. Их много. Больше, чем вещей перед глазами.

Это не память.

Это знание о наличии памяти.

Я глотаю.

Дай ждёт, пока рот освободится.

— Всё?

Я показываю пустые ладони.

Он берёт доску, пересыпает крошки на сложенный бумажный лист и передаёт Гвен. Блюдце с солью остаётся у гроба.

Хауэлл подаёт воду. Стакан находится в его правой руке, пальцы держат середину, не закрывая край. Я пью. Вода смывает соль, но давление возле коробки и конвертов остаётся.

— Голова? — спрашивает он.

— На месте.

— Тошнота?

— Нет.

— Зрение?

— Вы всё ещё стоите у гроба.

— Этого достаточно.

Он возвращает стакан на буфет, на виду, далеко от лампы.

Дай просит отвернуться.

Я поворачиваюсь к лестнице. Ффион остаётся на связи. За спиной крышку поднимают двое: Дай и мужчина, вернувшийся из фургона. Дерево проходит над краями гроба, ложится в паз. Металл входит в подготовленные отверстия.

Мейри начинает читать молитву раньше пастора. Гвен не присоединяется. Хауэлл тоже молчит.

Последний винт затягивают у изголовья.

Дай касается моего плеча.

Когда я оборачиваюсь, Олуэн уже находится под крышкой. На дереве осталась одна крошка возле правой ручки. Дай снимает её пальцем, кладёт на бумагу к остальным и складывает лист вчетверо.

— Зачем сохраняешь?

— До похорон.

— Что с ними делают?

— Гвен решит.

— Олуэн решала?

— Иногда сжигала. Иногда отдавала птицам.

Гвен забирает бумажный свёрток.

— Сегодня оставлю в шкафу.

— Почему?

— Потому что ты ещё стоишь.

Ответ мне не понятен, но она уже уходит на кухню.

Мейри подходит первой.

— Теперь дом признает тебя.

— Дом ничего не подписывал.

— У тебя всегда всё должно быть на бумаге.

— Бумага хотя бы сообщает, кто написал.

Она смотрит на крышку.

— Ты почувствовала?

— Хлеб был сухим.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Мейри отходит к входной двери, где уже ждут люди, не присутствовавшие при обряде. Ей нужно сообщить результат. Через минуту в прихожей шёпотом произносят: съела.

Слово проходит быстрее денег.

Дай снимает крышку с жестяной коробки, достаёт конверты по одному и переносит суммы в отдельный журнал. Возле каждой фамилии ставит сегодняшнюю дату и короткую отметку.

— Вернёшь деньги? — спрашиваю я.

— Ты приняла хлеб.

— Я не принимала оплату.

— Поэтому деньги пока у меня.

— Кому они предназначены?

— Тому, кто несёт работу Олуэн.

— Я не согласилась на работу.

— Запишу.

Он делает ещё одну пометку.

— Что именно?

— Хлеб принят. Оплата не принята. Решение о деньгах отложено.

Слово «отложено» мне не нравится, но оно точное.

— Ключи, — напоминаю я.

Дай достаёт связку и кладёт на край буфета.

— Багажник открывал. Сумку принёс наверх. Ты уже знаешь.

— Знаю.

— Больше без разрешения не полезу.

— Запомни.

— Запишу, если нужно.

Он открывает журнал на свободной строке. Я качаю головой.

— Запомни сам.

Дай закрывает книгу.

Люди начинают входить в переднюю. Закрытая крышка делает их смелее: теперь можно приблизиться, коснуться дерева, положить ладонь на ручку и говорить о покойнице в прошедшем времени. Бетан Льюис стоит у изголовья, Сиан держит контейнер с супом, пожилой мужчина спрашивает Хауэлла о времени службы. Мейри распределяет стулья. Комната возвращается деревне.

Я ухожу на кухню.

Гвен накрыла маленький хлебный свёрток блюдцем и поставила в верхний шкаф. На столе лежат нож, остаток теста и льняная салфетка с вышитыми буквами N.T. Красная нить местами выцвела, один угол зашит мелкими стежками.

— Чья? — спрашиваю я.

— Несты Томас. Олуэн использовала её для соли.

— Неста умерла?

— Девять лет назад. Ты была на похоронах.

Я не помню похорон Несты, но это ничего не доказывает: девять лет назад я приезжала на два дня и уехала до поминального стола.

Гвен встряхивает салфетку над раковиной. Из зашитого угла выпадает монета и ударяется о металлический край, затем катится по столу. Старая, тёмная, с женским профилем на одной стороне.

Монета останавливается возле моей руки.

Закрытое место внутри неё сильнее остальных.

Я отдёргиваю пальцы.

Гвен замечает.

— Что?

— Она была в салфетке.

— Вижу.

— Почему угол зашит?

— Неста любила чинить вещи так, чтобы никто не открывал. Олуэн получила салфетки после её смерти. Дочь принесла коробку на часовню.

Гвен берёт нож, собираясь подвинуть монету плоской стороной.

— Не трогай.

Она оставляет нож.

— Эйра?

Из передней доносится голос Хауэлла. Я не отвечаю.

Монета лежит на столе. Закрытое место удерживает внимание с такой силой, что все остальные предметы отступают: нож, тесто, салфетка, чашка возле раковины. Я знаю, что прикосновение откроет его. Никто не объяснял, как. Уверенность пришла вместе с хлебом Олуэн.

— Ффион, — зову я к телефону, оставленному на подоконнике.

Она отвечает сразу:

— Я слышу.

— Здесь монета.

— Отлично. Не трогай до моего приезда.

— Я знаю, что произойдёт.

— Откуда?

— Не знаю.

Гвен стоит у противоположного края стола, руки держит на фартуке.

— Сколько тебе ехать? — спрашиваю я.

— Двадцать восемь минут. Сиди в другой комнате.

Я могу выполнить просьбу. Монета останется на столе, Гвен накроет её стаканом, Дай будет свидетелем. В доме есть закрытый гроб, люди и Хауэлл, способный осмотреть меня, если станет плохо.

Я протягиваю руку.

— Эйра, — голос Ффион становится жёстче.

Большой палец касается края монеты.

Память открывается без перехода.