Глава 5

Следуя каким-то охотничьим инстинктам, Санька не спешил открывать глаза в тот миг, когда сновидение ускользает из онемевших пальцев, а мир взрывается почти осязаемым звуком. «Взрывается», хм… как ксеноновая лампа. Но, кажется, и в законный выходной доспать ему было не суждено.

– Па-а-ап? – так проникновенно дочь звала только в особых случаях. – Ты это… Вылезай из своего логова. Я тебе пока кофе сделаю.

Санька осмотрелся. Классика жанра – найди себе место среди ночи, если не хочешь ложиться к жене. В активе у тебя одеяло и подушка, но кухня пропахла варёной курицей, в коридоре дикий сквозняк, ванна мала даже для такого коротышки, как ты, детская выполняет непосредственную функцию, а унижаться и ложиться на пол у кровати, на которой жена спокойно спит одна, ты не хочешь. И остаётся только балкон, где пахнет нежильём, а детский велосипед Катьки пихается педалью в бок. Хорошо, что не сгнил деревянный настил, сделанный тобой лет десять назад, а то спать тебе, Саламандра, на бетонной плите.

Радикулит, напомнивший о себе после прохладной майской ночи, заставил Саньку мрачно пошутить в духе «если вам за сорок, вы очнулись поутру и у вас ничего не болит, значит, вы уже труп».

Ангелины Павловны в квартире не было. Отсутствовали метки в виде сумочки, плаща и зонтика. С последним жена не расставалась с ранней весны и до первого снега. Санька беззвучно рассмеялся собственным мыслям. Не всё потеряно, раз я могу сказать, с чем она ушла. Надо спросить у Катьки, куда. Внутренний зануда попытался посетовать на то, что с матерью у дочки хоть какой-то контакт, а с тобой… Санька резко выдохнул. Ох, как ошибаешься. Почувствуй не скорость, а глубину. Катька со мной не на прикладном, а минимум на сетевом уровне.

Зеркало в коридоре отразило помятую заросшую физиономию.

– Катя, я сейчас, – Санька попятился к ванной. – Побреюсь хоть, что ли…

– Кофе на столе, пап, – Катька фыркнула. – И это не означает, что ты должен быть при полном параде. Иди сюда. Тебе что-нибудь покрепче туда налить?

Покрепче, значит. Санька ещё раз скосил глаза на своё отражение. Зазеркальный недобитый ангел-хранитель повторил движение. Нет, я вчера не пил.

– Я так похож на страдающего похмельем? – уточнил Санька.

– Нет, – хихикнула Катька, звеня посудой, – но, пап, ты сам говорил, что разница между тем, кто завязал, и тем, кто ещё не начал, – невелика.

Всё-то ты помнишь, дочка. В меня пошла.

Через несколько минут чашка с «этой гадостью», как называла Катька кофе, примирила Саньку с существованием планеты Земля и его самого на ней. Катька сидела рядом, молча потягивая любимый шиповник с мёдом. Рискнув поднять глаза, Санька ошеломлённо замер. Боги Сети, какая у меня взрослая дочь…

– Замри! – прошипел Санька, охлопывая себя в поисках смартфона.

Закон подлости: как только нужно запечатлеть хороший кадр, ни одного гаджета под рукой.

– Импланты, – одними губами произнесла Катька, застыв в лучах утреннего солнца.

Пару секунд они смотрели друг другу в глаза. А потом Катька забыла вдохнуть, увидев на лице отца ту самую улыбку из её детства – добрую и открытую, от которой лучатся глаза, на короткое мгновение отпуская груз прожитых жизней.

«Я был прав, – подумал Санька, активируя импланты. – Если даже мы не будем видеться месяцами, всё равно на синхронизацию потребуется пара минут. Глубина…»

Бионической оптики в Санькиных глазах не было, но файлы воспоминаний никто не отменял. В голове упрямо крутилась фраза «запомни меня таким», а импланты уже ловили электрические импульсы мозга, в которые превращался стоп-кадр под веками.

Тёплый утренний свет в три четверти, чуть ассиметричные черты лица – одна бровь дугой, другая прямым птичьим крылом. Глаза цвета апрельского неба под выгоревшими ресницами, абрис верхней губы, рождающий ассоциации с изгибом лука. И рамой ко всему – мамина копна каштановых кудряшек, отливающих медью…

Не нужны фотоэффекты и фильтры. Я вижу тебя, родная, словно моё зрение вдруг скатилось в сильную миопию, помогая мозгу вычленить главное и не впасть в губительный для любви анализ деталей. Каждая черта – словно касание кисти Создателя…

Save <Kate.mem>

– Ты невозможно красива, Катерина, – выдохнул Санька, открывая глаза. – Нарисую тебя… Такой.

– Пап…

Санька улыбнулся, протянув руку дочери. Ладошка с тонким серебряным колечком потянулась навстречу. Выходишь замуж… Спешишь – хотя, может, так и нужно.

– Будет подарок тебе на свадьбу, – добавил Санька.

Катька тихонько вздохнула.

– Как вы быстро сдались… Без боя, – она дёрнула плечом. – Уже все разговоры только о свадьбе.

– А я должен отговаривать?

Санька был искренне удивлён. Вот непутёвая семья, всё не как у людей. Иным на мозги капают и в ЗАГС на аркане тащат, а тут претензии, что родители согласны. Но какая-то заноза в словах дочери тревожила.

Катька отстранённо рассматривала содержимое кружки. Ладно, дочка, мы оба знаем, что это лишь мимикрия под мамину невозмутимость. Потому что ты в меня. И просто выжигаешь себя изнутри, когда никто не может видеть твоего лица. А мне остаётся или ждать, пока тебя прорвёт, или взорвать эту плотину самому. Взорвать. Чёрт дери, почему меня сегодня преследует это слово?..

– А ты вообще Сергея любишь?

Осколки бетона самообладания. Пламя душевного пожара. Паника озвученных вслух мыслей. И внезапный ответный удар.

– А ты маму любишь?

Симметрия, значит.

– Если не получается сразу сказать «да», это уже скорее «нет», – философски заметил Санька. – Рассказывай, что у вас стряслось.

– Это не у нас стряслось, а у вас! – вспыхнула дочь. – Мать пришла вчера в полном расстройстве, сначала рвала-метала, потом в слёзы… Кучу таблеток выпила. Только-только успокоилась – ко мне пристала не на шутку. Всё о свадьбе. Чуть ли не сию минуту собирайся и поедем платье выбирать, ресторан заказывать, назначать дату… И всё на ближайший месяц!

Месяц… Значит, меня всё-таки увольняют. Это раз. Вопрос «на что мы будем жить» тоже встаёт во весь рост. Это два. И, похоже, меня подозревают во всех смертных грехах. Это три.

– Задавай вопросы, – устало ответил Санька. – На что смогу, отвечу.

– Почему мама вчера плакала?

«А чёрт ее знает… Может, совесть вышла из анабиоза…»

– Я думаю, из-за проблем на работе. Но лучше у неё уточнить.

– У неё уточнишь, – протянула Катька, хмуро глянув на отца.

Ты всегда учил меня, что лишь зная половину ответа, можно задать верный вопрос. А у меня в голове ни единой мысли, что такого могло стрястись в Рускосмосе, чтобы эталон Непробиваемых Нервов скатился в истерику. Если только не…

– Её увольняют?

Санька поперхнулся кофе. Хакер вырос, блин, только всё равно выстрел в молоко. Зато можно не лгать.

– Она мне ничего не говорила, – выдавил Санька, едва прокашлявшись.

Один взгляд на Катьку, брошенный поверх края кружки, сказал ему больше, чем все слова до этого. Можно начинать обратный отсчёт.

Три.

Два.

– Ты вчера был у любовницы, отец?

Финиш. Нормальный «отец» или поднял бы хай, или влепил бы оплеуху за дерзость, или… Что ж, дочка, поиграй с огнём. Не обожгись только, не подпали крылья.

– Ты угадала, – Санька с улыбкой откинулся на стуле, наслаждаясь Катькиным шоком, лишь потемневшие глаза подвели его. – Только не с любовницей. Мой сокурсник, гениальный программист с тонкими чуткими пальцами… Я бредил им все пять лет учёбы, и вот, вчера, двадцать лет спустя, дождался этой ночи…

Катька расхохоталась. Вот так всегда. Человек скорее поверит виртуозно сочинённой лжи, чем нелепейшей правде. Но, боги Сети, почему мне ни капельки не смешно, словно высказанная вслух мысль не является откровенным враньём? Нет, Александр Валько. Хватит этих игр со значеньями слов. Есть Ангелина Павловна и Линь. А Кирилл Заневский в этом ряду не может появиться по определению.

– Пошутили, и хватит, – Санька грохнул чашкой об стол. – Мать на работу ушла, так?

Дочь кивнула.

И грозовая туча развеялась как-то сама собой. Вскоре Катька усвистела из дома с загадочным видом и невнятным лепетом про дополнительные занятия, а Санька, не став уточнять, для какого преподавателя надо было полчаса торчать перед зеркалом в коридоре, занял кухню.

Краски были разложены строго по палитре от пурпурного до сажи газовой, кисти – от широкой лопаты «двадцатки» до тончайшего волоска «пяти нулей», девственно чистый холст только и ждал взрыва цвета. Санька замер на миг, вытаскивая из памяти утренний портрет дочери, и в который раз поразился тому, как быстро в его сознании новый день затирает предыдущие. Вчера его де-факто выгнала с работы собственная жена. Вчера Линь лечила сигаретой сердце. Вчера Кирька загнал его в угол в прямом и переносном смысле, по-админски перехватив управление беседой… А сегодня солнце, Катька и холст. «Если б не умел выныривать из прошлого, давно бы уже свихнулся», – подумал Санька, приступая к работе. Вот так, в нарушение всех привычек, без эскиза и кучи вспомогательных линий углём. Иногда жизнь столь чётко раскладывается на мазки кисти, что служит и натурой, и эскизом.

Это было состоянием потока. Ни одной лишней мысли в голове. Весь мир остался за тонкой гранью грунтованной льняной ткани.

Каждый завиток каштановых волос – комбинация жжёной умбры и английской красной, сверху солнечный блик охры и неаполитанской жёлтой, и акцент из тёмно-коричневого Марса.

Каждая искорка в небесной радужке – нотка церулеума в буйной смеси титановых белил, синего кобальта и бирюзы.

И той тончайшей кистью с немыслимым количеством нулей на маркировке очертить кармином арбалетный силуэт верхней губы…

Накладывая последние штрихи, Санька уже знал, что сделает дальше. Полчаса, чтобы отмыть себя и стол – и с картиной в охапку на выход, в галерею к Анискину. Да, не по правилам. Но все эти устои художественного академизма, будто надо быть недовольным своей работой, надо дать картине «отстояться», чтобы потом свежим глазом заметить недостатки, – не для него. Особенно сейчас, когда Катька щурится с портрета, как живая, и вот-вот её губы тронет милая, почти детская улыбка. Саньке хотелось поделиться этим чудом хоть с кем-нибудь – нет, ни в коем случае не отдавать насовсем, а просто показать… И господин Анискин, владелец художественной галереи в Пассаже на Невском, был лучшей кандидатурой.