Цитаты из книги «До того как»

Сама не понимаю, какого хрена творю, но с меня хватит. Бесит, что Оливия такая идеальная, ей все достается; так пусть лишится даже того, что принадлежит ей. Особенно милого и верного, как щеночек, мужа.

Виски обжигает горло, как обжигает горящий взгляд Хардина…

– Должно быть, ты очень нехороший человек, – шучу я. Он не смеется. Я напрягаюсь. Энергетике Хардина невозможно противиться. – Если судить людей так, как судит Дэн, то нам всем капец, – говорит он. Инстинктивно мне хочется вступиться за брата, сказать, что он не плохой, просто его не так понимают. Впрочем, мне вспоминается день, когда к нам заявилась семья последней из подружек Дэна: бедная беременная девочка пряталась за спиной разгневанного отца. Мой папа выписал чек, и они скрылись; о нежданном племяннике – или племяннице – я больше не слышала. Мамы нет, папа целиком занят Ташей; кроме Дэна, у меня никого нет. Я смеюсь. – Уверена, ты намного лучше. – Нет. – Хардин убирает с лица челку. – Хуже. Глядя мне в карие глаза, он говорит совершенно серьезно.

Ох уж этот его пронзительный взгляд, с ума сводит, однако отступать я не намерена. Похоже, Хардин к такому привык.

Мне он становится любопытен, и когда в гостиную заваливаются Дэн с Логаном, я решаю разузнать про татуированного незнакомца. Хватаю ведерко со льдом и направляюсь к братцу. Тот сидит на диване и посасывает пиво. От него уже тянет травкой, глаза налиты кровью. – Кто ехал со мной на заднем сиденье? – спрашиваю. – Ты про кого? – Он меняется в лице. – Про Хардина? Он явно расстроен. И что за имя такое – Хардин? – Держись от него подальше, Мэл, – предупреждает братец. – Я серьезно. Я закатываю глаза.

Сажусь на заднее сиденье, рядом с другим парнишкой: длинные волнистые волосы; зачесанная набок, как у эмо-боя, челка отлично сочетается с пирсингом в губе и брови. – Привет, – говорю, а он даже не думает оторваться от телефона. – Забей, – говорит Дэн, глядя на меня в зеркало заднего вида.

За какие-то десять минут я мысленно пережила все самое плохое, что со мной было.

Мне трудно скрывать от людей, что я о них думаю, и потому друзья для меня – редкость. Кертис заверял: это нормально, просто я болезненно честный человек, и роль лжеца в наших отношениях на себя возьмет он. Кертис притворялся своим среди мажориков из школы. Он был милым, его все любили, я же была его «плюс один». Однако нас привыкли видеть вместе, и постепенно люди привыкли и к моему поведению. Чары Кертиса все компенсировали. Он стал для меня единственным светлым моментом в жизни. Он единственный принимал меня и любил, однако и он покинул меня.

Кертис воплощал жизнь, от него исходили свет и тепло, он любил все на свете. Мог радоваться даже самым простым и незатейливым вещам. Мы были совсем не похожи: я относилась ко всему намного циничней, особенно после ухода мамы.

Однако Кертис всегда меня слушал, всякий раз, как я сдуру совершала очередную ошибку. На свой день рождения он помогал моему отцу прибираться в маминой мастерской – я тогда расплескала черную краску по драгоценным полотнам. И Кертис не спрашивал, почему я так часто желала матери сдохнуть.