Глава седьмая

Пятница, 26 мая

Кирстен

Собирая посуду на поднос в кафе «Адлер», Кирстен на секунду остановилась и выглянула в большое окно на Фридрихштрассе. Обычно ей нравилась суматоха центра Берлина, но в последние несколько дней толпы казались ей пугающими, и приходилось заставлять себя улыбаться клиентам. Но на работе, как и в школе, она, по крайней мере, не видела споров и слез, ставших обычными у них дома, и потому ни в коем случае не хотела лишиться места.

Ян, к сожалению, вернулся в квартиру после той ссоры вечером – под утро он начал ломиться в двери и, пьяный, завалился в гостиной на диван. Лотти, не смея отказать законному мужу в месте у себя дома, первым делом на следующий день пригласила тетю Гретхен, чтобы та помогла с ним. Младшая сестра была более обеспеченной, более модной и более уверенной версией Лотти, и ей хватило духу заявить Яну в недвусмысленных выражениях, что, если он хочет жить на Бернауэрштрассе, ему следует обзавестись приличной одеждой и нормальной работой. Он воспринял это в штыки, но все-таки отправился в город – якобы чтобы удовлетворить требования Гретхен, но на самом деле, судя по запаху, который от него шел по возвращении, чтобы обследовать берлинские бары.

– Не давайте ему ключи, – посоветовала Гретхен им всем. – Он может здесь ночевать, если ты согласна, Лотти, но это наша квартира, наследство мамы и папы, и у него нет на нее никаких прав. Он лишился их, когда сел в тюрьму за то, что убивал евреев.

Лотти охнула, а Кирстен и Ули, потрясенные, переглянулись.

– Гретхен!

– Ты уж прости, но они должны знать. Боюсь, дети, что ваш отец входил в ту команду, что заправляла ка-эл Аушвиц.

– Ка-эл? – пробормотала Кирстен. Это было сокращение от «концлагерь» – концентрационный лагерь, – а такие слова никогда не поминали всуе.

– Боюсь, что так. Мне очень жаль. Он – один из тех больных ублюдков, которые считали, что самый гуманный способ разобраться с так называемым «еврейским вопросом» – построить гигантские газовые камеры и с их помощью истребить целый народ, который, давайте уж начистоту, ничего не сделал, чтобы заслужить такую ненависть.

– Гретхен! – снова вскричала Лотти. – Не надо! Они же еще маленькие.

– Кирстен через год исполняется восемнадцать, а для Ули это наверняка не самая плохая новость за последнюю неделю, да, малыш?

Она ласково обняла его, но Ули поморщился, хотя и не отстранился.

– Люди в этой стране – много людей – делали ужасные вещи, и мы должны знать о них, чтобы никогда больше не повторить.

– Мы не делали, – запротестовала Лотти.

– Правда? – Гретхен задрала одну тонко выщипанную бровь. – А ты спрашивала, где Ян работает? Спрашивала, откуда у него все эти нашивки на военной форме? Или откуда?..

Она запнулась.

– Я не критикую тебя, Лот. Мы все так поступали. Позволяли нашим мужчинам сражаться на войне и считали себя лучше остального мира, хотя на самом деле оказалось, что мы гораздо хуже.

Разговор вышел угнетающим, и Кирстен отправилась в школу с тяжелым сердцем. Она слышала про Аушвиц, конечно, слышала, равно как про Бухенвальд и Дахау, и про разную жуть, которая там творилась под конец войны, но никто открыто этого не обсуждал. Это были кошмарные места, далеко в Польше, и они не имели отношения к их жизни – до возвращения Яна. Лотти напоминала себе, что раньше он был хорошим мужем, но сейчас было невозможно представить, что хороший человек скрывается под этой ожесточенной личиной бывшего нациста – человека, прошедшего тюрьму и храпевшего у них на диване каждую ночь.

Прогнав мысли об отце, Кирстен подняла поднос и протерла столик, за который уже садилась группка девушек. У всех были пакеты с покупками, и Кирстен с завистью поглядела на ближайший из них, с парой ярко-красных балеток. Они потрясающе смотрелись бы с ее клетчатым платьем, подумала она, и наклонилась проверить цену.

– Все в порядке? – спросила одна из подруг, подтягивая пакет к себе.

Кирстен закусила нижнюю губу.

– Да. Простите. Просто… мне очень понравились эти туфли.

Девушка оживилась:

– Замечательные, правда? Я их купила по распродаже – всего за пятнадцать марок.

– Очень удачно.

Кирстен торопливо отошла от стола. Пятнадцать марок – это почти ее двухнедельная зарплата. Она никогда не сможет позволить себе такие. Она донесла поднос до кухни, изо всех сил стараясь не завидовать. Ее и раньше злило, что их семье не хватает денег, но с тех пор, как Ян вернулся домой, она начала понимать, что даже то немногое, чем они владеют, быстро тает.

– Тебе надо постараться и обеспечить себе достойную жизнь, Кирстен, – повторяла она раз за разом. Но как это сделать? Ученицей она была средней и прикладывала усилия даже для того, чтобы сохранить простейшую работу официантки, – так кто даст ей место получше?

Она с недовольным видом вернулась за стойку и так ушла в работу, что не заметила Дитера, стоявшего в очереди, пока негромкий голос не спросил ее:

– Найдется пончик для голодного студента?

– Дитер!

Он улыбнулся.

– У тебя все в порядке, Кирстен? Такое впечатление, что ты где-то далеко.

– Прости, тяжелый день. Сейчас я посмотрю…

Она повернулась к витрине с пирожными, но он взял ее за запястье.

– Забудь про пончик. Как насчет нормального ужина?

Сердце Кирстен едва не выпрыгнуло из груди.

– Ужина? С тобой?

– А может, и танцев, если ты не против.

– Я с удовольствием!

– Отлично. Когда у тебя заканчивается смена?

– Ты имеешь в виду, сегодня?

Его улыбка стала еще шире.

– Если ты не занята.

– Нет! Я имею в виду, нет, не занята. Звучит здорово. – Она глянула на часы: – Вообще я заканчиваю через полчаса, поэтому…

– Тогда я подожду здесь. Один кофе, пожалуйста.

– Минуту.

Трясущимися руками она приготовила кофе. Ужин вдвоем с Дитером! И танцы! Это же свидание, правда? Настоящее свидание, как положено. Надо будет предупредить маму: можно позвонить Гретхен по телефону-автомату за кафе. Конечно, придется потратиться, но оно того стоит. Бог с ними, с красными балетками – она и в своих старых туфлях протанцует хоть всю ночь, если будет держать за руку Дитера Вольфарта.

– Ты была в «Ванне»? – спросил он.

Кирстен покачала головой.

– Но мне хотелось бы, Дитер. Я слышала, там очень классно.

Он улыбнулся.

– Не знаю, но это неплохое местечко, и музыка там хорошая, если тебе нравится джаз. Ты любишь джаз, Кирстен?

– Обожаю!

– Вот и прекрасно. По дороге можем перекусить колбасками. Или, может, ты предпочитаешь посидеть где-нибудь? – Он хлопнул себя ладонью по голове. – Боже, я предложил тебе уличную еду на первом свидании!

– Все в порядке. Я согласна. Честно.

Она не ослышалась – он только что сказал про свидание? Ее первое!

* * *

– Что ты изучаешь? – спросила она Дитера, пока они ждали свой заказ возле уличной палатки с колбасками на Циммерштрассе.

– Химию, – ответил он.

– Наверное, ты очень умный.

– Об этом надо спрашивать не меня. – Он застенчиво улыбнулся. – Вообще, химия – это просто наука о сочетании разных веществ. Вот физики вроде Астрид – действительно умные. Я до сих пор не могу понять, чем она занимается.

Ну конечно! У Астрид уже были блестящие волосы, дорогая одежда и красивый голос, а теперь оказалось, что и мозги. И все равно – Дитер был с ней, и только это имело значение.

– Ты вырос в Берлине?

– Да. Мой отец из Австрии, но он переехал сюда после Аншлюса и познакомился с мамой. Он преподает в Университете Гумбольдта, и после войны мы жили в Восточном Берлине.

– И как там было?

Он пожал плечами.

– Я разницы не замечал, но мои родители не любили коммунистов и не позволяли мне вступать в молодежные организации вроде пионеров или Союза германской молодежи.

Кирстен ничего о них не знала, но не хотела об этом говорить, поэтому кивнула и откусила свою колбаску.

– Тех, кто не вступает, государство не очень-то жалует. Сильно осложняет им жизнь. Мне не позволили продолжить образование после средней школы.

Кирстен едва не выплюнула соус карри на красивую рубашку Дитера.

– Почему?

– Высшее образование только для тех, кто в партии. – Он усмехнулся. – Либо так, либо иди работать. На ферму, на фабрику – куда пошлют. А я не хотел, поэтому переехал с тетей сюда, в Западный Берлин. Тут была школа специально для таких, как я, – для уехавших с Востока. Для тех, кто убежал.

– И?

– И вдруг оказалось, что мир вообще-то больше. Я столько узнал о новых культурах, способах жить. – Он пожал плечами. – Что можно думать по-разному. Читать разное. Спорить. Там, на Востоке, есть только один способ что-нибудь делать – их способ, – а об альтернативах даже негде узнать.

– Это не паранойя? – спросила Кирстен.

– Абсолютная. Но они в нее искренне верят. – Дитер рассмеялся, но без веселья.

Он на секунду замолчал, потом добавил уже раздраженно:

– Я имею в виду, что за страна станет огораживаться колючей проволокой, чтобы из нее не убегали собственные граждане? И ведь это даже не помогает. По крайней мере, здесь, в Берлине.

– Почему?

– Потому что граница открыта. – Он усмехнулся.

– Я работаю волонтером в центре для беженцев в Мариенфельде, и туда каждый день из советской зоны приходит целая толпа. Люди едут сюда со всей ГДР. В основном молодые. Лет двадцати. Как мы с тобой.

Кирстен подняла бровь, но он не заметил.

– Рабочая сила бежит через Берлин, – продолжил он. – А единственный способ для осси это остановить – принимать все более суровые законы, применять оружие и повсюду запускать своих шпионов. – Он фыркнул. – Это мерзко. И я, если честно, чертовски рад, что теперь я здесь, а не там.

– Согласна, – пробормотала Кирстен, хотя и отвлеклась на его замечание про людей «лет двадцати, как мы». Сколько, по его мнению, ей лет? И следует ли его просветить? Наверное, нет, тем более что они уже подходят к «Ванне», а ей давным-давно хотелось там побывать.

Кирстен последовала за Дитером внутрь: в сигаретный дым и гул голосов. Джазовый оркестрик что-то наигрывал, отчетливо звучали пианино, кларнет и саксофон, и ноги Кирстен так и запросились в пляс.

– Потанцуем? – спросил Дитер.

– Да, давай.

Она оказалась ужасно неопытной, но он ловко вел ее среди других пар, и Кирстен быстро освоилась. Вечер пролетел, как стрела, и только когда девушка рядом воскликнула, что опаздывает домой, Кирстен поняла, что уже почти одиннадцать. Мама наверняка закатит истерику! Она нерешительно потянула Дитера за рукав.

– Думаю, мне пора домой, Дитер. Мама будет волноваться.

– Ты живешь с родителями?

– Ну… да. Это, знаешь ли… дешевле.

– И правда. А чем ты занимаешься? По жизни, я имею в виду. Ты же не работаешь в кафе «Адлер» на полный день, правда?

– Только пока решаю… ну, вроде как чем буду заниматься профессионально.

– Понятно. Я думал, с такими модными нарядами ты должна учиться в колледже на дизайнера.

– Серьезно? Я имею в виду… это было бы здорово, но пока нет. Я… нужна дома, сам понимаешь. – Она помахала рукой, вроде бы подразумевая какие-то очень важные взрослые дела, а не тот прозаический факт, что пока еще учится в школе. – Это скучно.

– Ну хорошо. Значит, уходим. Я тебя провожу.

– Я живу на Бернауэрштрассе.

– Тогда поедем на трамвае. Я должен убедиться, что с тобой все хорошо – время-то позднее.

Кирстен покраснела от удовольствия, а на выходе разрумянилась еще сильней, когда он взял ее за руку и их пальцы переплелись. Интересно, поцелует он ее на прощание? От предвкушения кровь быстрее побежала у нее по венам, как будто она продолжала танцевать, и поддерживать разговор стало гораздо трудней.

– Мне сюда, – сказала она, когда они подошли к ее дому. – Не особенно роскошно, да?

– Выглядит симпатично. – Он сделал паузу и потянул ее за руку, останавливая. Кирстен развернулась к нему. – Ты симпатичная, Кирстен.

– Правда?

– Очень. Можно тебя поцеловать?

О боже! Она кивнула, запрокидывая голову, и в следующий миг их губы соприкоснулись. Дитер прижал ее к стене – и если предвкушение поцелуя было похоже на джаз, то сам он оказался парижским канканом. Она обхватила его руками за шею, и Дитер, издав тихий стон, просунул свой язык ей в рот. Не просто поцелуй, а французский… и боже, это снова было великолепно.

– Как здорово! – прошептал он, не отрываясь от ее губ.

Его рука скользнула по ее спине, обхватила ягодицу, и Кирстен с наслаждением вздохнула. Она не ожидала такого, но его вторая рука уже нырнула под ее блузку, и пальцы Дитера карабкались вверх по ее коже, что было прекрасно и одновременно пугающе. Шрам у нее под мышкой зачесался, дыхание стало прерывистым. Но когда его рука нащупала грудь, Кирстен дернулась, словно ее обожгли.

– Нет, – сказала она слишком резко и оттолкнула Дитера.

Она резко высвободилась, Дитер споткнулся и неловко повалился на бок; мужчина, проезжавший мимо на велосипеде, сердито просигналил ему звонком.

– Зачем ты это сделала? – воскликнул Дитер возмущенно.

– Прости. Просто… сегодня был тяжелый день.

Он поглядел ей в лицо – его глаза были темными – и покачал головой:

– Боже, извини. Я увлекся. Но ты так хороша, Кирстен, и я… я прошу прощения. Я не думал, я…

– Все в порядке. – Кирстен больше не боялась, и ей стало немного стыдно. Какой наивной она должна ему казаться! – Я лучше пойду.

Он поймал ее за руку.

– Побудь еще немного, прошу. Мне правда очень жаль. Я не хотел тебя пугать, и я больше не буду, обещаю.

– Конечно, я тебе верю… ты же не русский, – вырвалось у нее.

– Что? – Он отступил, недоуменно нахмурившись. – Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Извини.

Теперь уже он выглядел обиженным, и ее чудесное свидание превращалось в полную катастрофу. Дитер молчал, и ей пришлось продолжить:

– После войны у моей мамы был один человек. Русский. Он помогал им, тогда это было важно. А потом он исчез. Просто исчез.

Кирстен сжала пальцы.

– Наверное, у него там в России была своя жизнь, семья. Я не знаю. Я не злюсь на него, но мама забеременела моим братом и осталась разбираться с этим всем одна.

– Ты про того мальчика? Который был с тобой в кафе?

Она кивнула:

– Да, про него. Но… ты же никому про это не скажешь, правда? Я имею в виду, она тут не виновата, и он тоже… – вздохнула Кирстен. – Наверное, из-за этого я просто боюсь, когда все идет слишком быстро. Мне не следовало…

Он наклонился и заглушил ее слова поцелуем: легким, и сладким, и таким нежным, что Кирстен растаяла.

– Конечно, я никому не скажу, Кирстен. Неудивительно, что ты… такая осторожная.

Она кивнула, и ей захотелось, чтобы Дитер еще раз ее поцеловал и забыл про все случившееся, но он поглядел на часы и спросил, какой у нее подъезд. Похоже, свидание было окончено.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Я отлично провела время.

– Я тоже. Спокойной ночи, Кирстен.

– Спокойной ночи.

Она с надеждой потянулась к нему, но Дитер уже отвернулся, поэтому она, расстроенная, зашла в подъезд. Она все испортила? Это не назвать романтическим завершением вечера, каким он намечался, и Кирстен боялась, что их первое свидание с Дитером Вольфартом может стать последним. И что ее дернуло ляпнуть про эти дурацкие страхи – будто с ней обязательно должно случиться то же самое? Она поплелась вверх по ступенькам, проклиная себя, но, стоило ей вставить в скважину ключ, как дверь распахнулась и на пороге возникла Лотти.

– Кирстен! О, слава богу! Я так волновалась!

– Извини, мутти. Я ходила потанцевать. И потеряла счет времени.

Мать взяла ее за плечи и вгляделась в глаза.

– Потанцевать? Ты была на свидании, шнуки?

– Вроде того.

– С мальчиком? Надеюсь, он вел себя достойно?

– Он очень славный. Честно.

– Либер готт! Моя Кирсти встречается с парнем. Ты это слышала, Гретхен? У Кирсти есть жених.

– Ничего подобного. Это просто свидание. Что ты здесь делаешь, тетя?

– Жду тебя.

Кирстен скривила гримасу.

– Прости!

– И присматриваю за ним.

Гретхен кивнула в сторону дивана, на котором храпел отец Кирстен – с полуприкрытыми глазами и дымящейся сигаретой в толстых пальцах. Почувствовав на себе их взгляды, он вздрогнул и продрал глаза, после чего автоматически затянулся окурком. Кирстен передернулась от отвращения.

– Нам обязательно впускать его? – спросила она.

– До тех пор, пока твоя мать не поступит разумно и не разведется с ним, – да, – заявила Гретхен.

Ян рывком сел; в его красных глазах полыхала ярость.

– Разведется со мной? Ничего себе новости! Пятнадцать лет в разлуке с любимой женой, и вот, стоит мне вернуться, как она заговаривает про развод.

Гретхен уперла руки в бока.

– Ты не был «в разлуке», ты сидел в тюрьме за преступления против человечества.

– Статья, притянутая за уши, – отмахнулся Ян. – До сорок пятого ее даже не существовало.

– Потому что в ней не было нужды! Это правда, что ты руководил лагерем смерти, Ян?

– Ничего подобного.

– Ты отрицаешь, что это был лагерь смерти?

– Я отрицаю, что им руководил. Я был среди управляющих, да. Следил, чтобы… поток тек ровно.

– Под потоком ты имеешь в виду людей? Евреев?

– Они не все были евреями.

– О, прости, ты с радостью отправлял в газовые камеры и других заключенных.

Ян ткнул в Гретхен пальцем:

– Что-то я не припомню, чтобы ты или другие моралисты требовали остановить нас, а? Боже, вас ведь вполне устраивали и желтые звезды, и гетто, и полные людей поезда, отправляющиеся на восток. С глаз долой – из сердца вон! А мы, по крайней мере, были наготове и следили, чтобы все происходило максимально гуманно.

– Вот это точно, – слабым голосом заметила Гретхен. – Я не про гуманность, это полная чушь, а про «из сердца вон».

– К тому же я не только убивал. Я спасал жизни.

Гретхен закатила глаза, но Кирстен, заинтригованная, сделала шаг вперед.

– Каким образом?

– Я вывозил оттуда людей. Маленьких. Младенцев.

– Ян… – сказала Лотти, и Кирстен услышала в ее голосе то же предостережение, что и в первую ночь после его возвращения. Она покосилась на мать, и та покрутила пальцем у виска. – Он из ума выжил, Кирстен. Оно и неудивительно после пятнадцати лет за решеткой, хоть и печально.

Ян взревел:

– Я не сумасшедший, женщина! Я спасал детей. Забирал их из того места и определял в хорошие дома, безопасные – и ты это знаешь.

– Ян, – повторила Лотти, уже умоляюще.

Он криво усмехнулся, но Кирстен не купилась на его слова.

– Я тебе не верю, – заявила она. – Откуда могли в ка-эл взяться дети?

Ян развернулся к ней, и Кирстен посмотрела в его глаза – черные точки зрачков и белки в красных прожилках.

– О, Кирстен, малютка Кирстен, ты понятия не имеешь да? Ты такая же дуреха, как твоя мамаша. И, похоже, такая же потаскуха.

– Я ходила на танцы!

– Значит, теперь это так называется? Учишься у лучших, молодец. У нашей святоши Карлотты и ее русского ублюдка. Знаешь что, разводись со мной, Лотти! Я согласен. В любом случае у тебя лучше получается заботиться о жидах и коммуняках, чем о настоящих арийских младенцах.

– Ян!

– Да заткнись ты! Я сыт по горло твоим нытьем и предпочитаю поспать.

С этими словами он снова рухнул на диван, обхватил мощными руками жилистое после тюрьмы тело и замолчал. Кирстен перевела взгляд с него на мать, рыдавшую в объятиях тети Гретхен. Часы на стене пробили полночь, и Кирстен почувствовала себя худшей Золушкой в мире. Всего час назад она, счастливая, танцевала в «Ванне»; как получилось, что вечер закончился настолько плачевно?

– Что он имел в виду, мутти, когда сказал, что ты лучше заботишься о евреях и коммунистах? Я тоже не его дочь?

Вопрос повис в воздухе между ними, но в следующий миг Лотти оторвалась от сестры и прижала к себе Кирстен.

– Конечно нет, шнуки! Ты такая же его, как и моя, хотя растила тебя я одна. А теперь иди, пора ложиться. Утро вечера мудренее.

Кирстен позволила увести себя в спальню, но в дверях, оглянувшись на мужчину, что храпел на диване, усомнилась, что утром – или когда-либо в обозримом будущем – сможет смириться с его присутствием.