Павел постучал ещё; терпение таяло стремительно, как вода на раскалённой сковородке. Потом ещё. И ещё. Он стучал до тех пор, пока дверь под его рукой не распахнулась, а в проходе не показалась разозлённая Алиса.

Её длинные тёмные волосы были всклокочены, но лицо показалось Павлу спокойно-угрожающим.

– Привет, – неловко поздоровался он.

– Ты время видел? – спросила девушка и с неудовольствием поморщилась. – Ты что, пьяный?

– Если только чуть-чуть. Можно зайти?

Алиса на несколько секунд задумалась, после чего все же отошла в сторону. Павел двинулся во двор, по дороге неловко схватившись за дверной косяк, пытаясь не слишком шататься.

– Чего тебе? – спросила Алиса, складывая руки на груди.

– Нельзя прийти?

– Вообще-то лучше не надо.

– И в дом не пустишь?

– Ты шумишь. Разбудишь Соню.

– Никакого шума, обещаю.

Алиса вздохнула. Она окинула Павла оценивающим взглядом, нахмурилась, но с неохотой согласилась.

– Ладно уж, пойдём на кухню. Будешь чай?

Павел кивнул.

За пять лет он посмотрел много фильмов об изменах. Прочитал много книг. Поговорил с людьми, которых предали возлюбленные. И он сомневался, что на месте Алисы предлагал бы себе чай.

Но бывшая жена зашла в дом. Павел последовал за ней на большую светлую кухню, в окно которой било восходящее солнце.

Девушка налила в кружку слегка остывшую воду и бросила несколько листков сухого чая. Положила полторы ложки сахара, перемешала; от этого монотонного звука голова у Павла начала кружиться.

– Алиса, я должен тебе сказать, – начал Павел, собираясь с мыслями. – Я так ужасно ошибся. Прости меня, правда, я совершил ужасную глупость.

– Я не злюсь.

– Давай начнём все с начала?

– Слушай, я ведь уже говорила тебе, – она поставила чашку на стол перед Павлом, а сама села напротив. – Я не могу доверять тебе снова. Даже если захочу. Такой я человек, ничего не поделаешь, ты только должен смириться. «Нас» в будущем уже не будет. У меня другая семья, новый муж. Тебе стоит начать жить своей жизнью.

– Но я не могу. Вы с Соней – моя жизнь.

– Ты приходишь постоянно. Правда, хватит. Сережа может неправильно нас понять, если увидит, или Соня ему скажет. Не испытывай судьбу, просто уходи.

Павел отхлебнул недостаточно горячий чай и печально воззрился на Алису.

– Я люблю тебя. Не оставляй меня, прошу. Я без тебя не могу.

– Уже поздно, Паш. Твоя любовь мне нужна была несколько лет назад. Сейчас – нет.

– Давай начнём все с начала? Я всё понял, всё осознал, клянусь, этого не повторится. Только вернись ко мне.

Алиса покачала головой, а Павел уронил голову на руки и прерывисто выдохнул. Неприятно стянуло грудь какое-то уже привычное чувство, но Павел не мог дать ему название. Боль? Отчаяние? Или, может быть, злость? Он боялся искать ответ.

Поэтому не придумал ничего лучше, чем поднять голову и улыбнуться, делая вид, что всё хорошо. Это стало привычным.

– Я понял. Не будем о грустном. Лучше расскажи, как ты? Вижу, у Серёжи большой дом. Не пусто в нём?

Алиса недоумённо подняла брови, а Павел отвесил себе мысленную пощёчину. Он не должен даже намёками показывать, что часто думает об этом.

– Нет, мы любим простор. У нас много свободных комнат, и к нам часто приезжают гости.

– Разве у тебя много друзей?

– Обычно Серёжины. И родные его часто у нас бывают. Мои тоже приезжают, но реже.

Павел пару раз мельком уже видел комнаты. Несколько и вовсе пустовало, и по нейтрально-весёлым цветам обоев он отметил, что те готовились для детских.

Он ничего не ответил, Алиса тоже молчала, лишь неловко потёрла шею. Остывающий чай Павел глотнул скорее из приличия, чем от желания, и отметил, что тот был невкусным несмотря на привычные полторы ложки сахара.

Сидеть на кухне напротив человека, который когда-то был ближе и роднее всех в этом мире, в тишине и осознании, что кухня чужая, было откровенно больно. Павел не узнавал Алисины черты, но при этом скучал по ним невероятно. Он не находил даже самых нелепых слов, чтобы завязать самый неловкий разговор в его жизни, и Алиса тоже молчала. С ней не о чем больше говорить.

Павел вспоминал время, когда они были вместе. Когда Алиса улыбалась, а он осторожно и даже испуганно каждый день смотрел на её живот – и не замечал, как тот растёт. Помнил, как держал на руках Соню и не мог поверить, что это его ребёнок, который теперь будет жить в их семье.

И так извивающийся от кислоты воспоминаний мозг показывал новые картины. Особенно чётко Павел помнил одно: как была зима, стоял трескучий мороз, кусающий щеки и пробирающийся за ворот. Павел поздно возвращался с работы, засидевшись до  ночи с каким-то глупым делом. Во многих окнах на их улице давно погас свет, и они глядели на улицу своей чернотой или плотно закрытыми ставнями. Только из одного лился тёплый свет – и там, посреди покрытой льдом дороги, под начинающимся снегопадом, Павел чувствовал кипящее внутри пламя. Оно согревало его настойчиво и так отчаянно, что он перестал чувствовать холод вовсе. Павел не помнил, сколько так простоял, в десяти метрах от собственных окон, наблюдая за тем, как Алиса неторопливо помешивает греющийся в кастрюле суп.

Воспоминание померкло. И сейчас, в довольно тёплой комнате, под горячими лучами встающего солнца, Павлу было холодно.

Ничего не говоря и даже не прощаясь, он вышел из чужого дома. Солнце заглянуло в его глаза, будто пытаясь отыскать в них правду.

Глава 8. Влюблённый кошмар

21 августа. Утро.

Косые лучи утреннего солнца проходили сквозь бутылку розового шампанского и будто зажигали его изнутри тысячей безупречных бриллиантов.

Вера, гася внутри нетерпение, положила голову на плечо Максима. Держа бутылку левой рукой, он осторожно прокручивал пробку правой. С уверенным хлопком пробка вылетела из горлышка и, описав высокую дугу, приземлилась на плитку в четырёх метрах от Веры. Под небольшим наклоном улицы она покатилась вниз, в сторону моста.

– Поздравляем нас, – с улыбкой произнёс Максим, глядя на Веру долгим счастливым взглядом.

Девушка первой глотнула шампанское прямо из горла и передала бутылку Максиму – с сегодняшнего дня её мужу.

– Если меня когда-нибудь спросят, испытывала ли я абсолютное счастье, то я обязательно вспомню этот момент, – прошептала Вера и снова склонила голову на плечо новоиспечённого супруга.

Когда она была маленькой, то часто думала о своей будущей свадьбе. Мечтала надеть самое красивое белоснежное платье, туфли на цокающих каблуках и фату, которую за ней будут нести соседские дети. Она живо представляла сотню гостей за пышным столом, поздравления, крики «горько!» и танцы до середины ночи.

Но Вера никогда не думала о том, каким будет её муж. В мечтах он и не фигурировал – был просто частью декора или интерьера богато украшенного зала.

Реальность оказалась далёкой от фантазий. Сейчас Вера сидела на широком бортике клумбы, которая поднималась над вымощенной плиткой дорожкой, чей второй край упирался в грубую кованую ограду. Сразу за ней начинался крутой спуск к реке. Птица была мелкой, но в её самой глубокой части даже Максим не доставал до дна. В конце лета она начинала «цвести» и становилась крайне богатой всякой живностью. Течение в Птице было медленным, однако порой попадались места с неровным каменистым дном, и на них река подскакивала и пенилась, как на настоящих порогах.

Набережная, пахнущая сыростью и подгнивающей рыбой, легко вытеснила золотой бальный зал из фантазий, а рваные джинсы – пышное платье невесты. Рядом не было ни родных, ни друзей – их всех заменил Максим.

Вере была не нужна свадьба с безликим незнакомцем. Ей нужен был только Максим – и когда он предложил отметить роспись вот так, в повседневной одежде с одной бутылкой шампанского, она согласилась не раздумывая. Друзей у неё было мало, родных – ещё меньше. Как, впрочем, и у Максима. К тому же устраивать церемонии сейчас несколько неуместно.

Максим приобнял Веру и продолжил пить шампанское. Несмотря на половину десятого утра, людей на улицах было мало. Только далеко слева шумел мост Милосердия – его назвали в честь статуи в углу парка позади, которая гордо стояла со своей книгой в центре фонтана. Грохот падающей воды коснулся слуха Максима, и он поспешил отогнать нагрянувшие мысли. Сегодня все они должны посвящаться его жене.

– О чём загрустил? – тут же спросила девушка.

Скрыться от неё было сложно, как и раньше. Максим понимал, почему Мстислав держал Веру в своём близком окружении – она была надёжной, исполнительной и крайне внимательной. В отличие от многих других она помнила, как оказалась в банде и чётко знала своё место в ней. Максим был уверен, что лет через десять Мстислав назначил бы её своим заместителем. Вера замечала малейшие изменения, и потому скрыться от её пытливого взгляда было сложно.

– Люблю этот парк. С ним у меня связано много тёплых воспоминаний, – улыбнулся Максим.

«Воспоминаний, которые теперь не приносят никакого удовольствия», – добавил он про себя.

– О Полине?

– И о ней тоже. Она ведь не всегда была… Такая.

– Максим, я знаю, какая она всегда была. Именно такая.

– И какая?

– Подлая, эгоистичная и меркантильная.

– Она просто привыкла к деньгам и не умеет жить без них. Они меняют людей.

– Но ты ведь научился справляться без них, – резонно возразила Вера, а Максим не нашёлся с ответом.

Он оказался умнее сестры? Настойчивее? Или у него просто не было другого варианта? Максим не знал. Десять лет назад, когда погибли родители, он разом лишился и своей части наследства – отцовского бизнеса. У Полины оказались все возможности его получить: совершеннолетие, адвокаты и поддельное завещание, составленное, как полагал Максим, не без помощи Мстислава, который почему-то встал на сторону лишь одного из детей своего бывшего товарища. Не оказалось у Полины только совести, но она новой владелице завода и не понадобилась.

Может, теперь, когда прошло столько лет, когда они оба выросли, Полина сожалеет об этом. Но Максим не хотел узнавать ответ на этот вопрос – он не говорил с сестрой всё это время, а новости о ней узнавал от общих знакомых.

– Не будем о Полине, – выдохнула Вера. – Она в прошлом, а мы – тут. Сегодня наш день.

– Ты права, – легко согласился Максим и отхлебнул ещё шампанского.

Он не любил ссориться с Верой, хотя, как правило, ссорилась с ним именно она. Что поделаешь, женщины. Максим любил её в обидах и недопониманиях. Любил, когда она злилась и когда била тарелки об кухонный кафель. Как сказали в ЗАГСе, в горе и в радости – много лет, каждый день как в первый и последний.

– Пойдём домой или ещё погуляем? – Максим перевёл тему и убрал со лба Веры сдуваемые ветром короткие пряди цвета горького шоколада.

– Пойдём в парк, там должно быть мало народу.

– Он же оцеплен, – удивлённо возразил он.

– Кого это когда-то останавливало? Мы же не пойдём на место преступления.

Максим первым спрыгнул с бортика клумбы. Он протянул Вере бутылку и размял затёкшие мышцы. Девушка одним глотком допила шампанское и оглянулась в поисках урны.

– Кидай в Птицу, – спокойно предложил Максим.

Вера усмехнулась и саркастично агакнула. Наконец она отыскала взглядом мусорный контейнер и дошла до него. Максим направился следом, и вскоре они оба бодро шагали по извилистой аллее парка.

Рядом шумел фонтан «Милосердие». Статуя держала в руках раскрытую книгу и перо, хотя Вера никогда не понимала, как это связано с милосердием.

Тем временем Максим предавался воспоминаниям. Они были тёплыми и светлыми, но теперь казались слишком болезненными. Вот тут, прямо на этом месте, они с Полиной играли в догонялки. Максим словно наяву видел себя десятилетним, бегающим рядом. Вот он плавно обогнул Веру, а Полина побежала следом. Вот мать принесла две бутылки воды, за которыми специально ездила за пять кварталов – в парке она стоила в три раза больше.

«Максим, не обижай сестру!» – укоризненно сказала мать, глядя на своих детей.

Но он продолжал дразнить Полину, убегая и брызгая ей в лицо водой из фонтана.

«Максим!»

– Максим? – кажется, не в первый раз озадаченно повторила Вера. – Ау, ты со мной?

– Да, задумался. Пойдём на качели?

Качели были новыми – непривычно чужими Максиму. Он помнил две старые скрипучие доски, на которых качался всё детство, и они не казались ему некрасивыми или неудобными.

Вера вприпрыжку направилась к детской площадке. Хотя ей давно исполнилось двадцать четыре, она любила аттракционы. Может, сказалось детство, в котором она не получила достаточно веселья, а может, ей просто надо было как-то отдыхать.

Так или иначе, Вера уселась на качели и с улыбкой повернулась к Максиму.

– Сделаешь солнышко? – спросил он.

– Если только ты меня поймаешь.

– Всегда.

Вера раскачалась сама. Максим сел на конец детской горки и с интересом наблюдал за женой, качели над которой опасно ходили ходуном.

– Иногда мне кажется, что нас свела судьба, – задумчиво произнёс Максим.

– Говорят, браки совершаются на небесах.

– Да, мне всё больше верится в это… Без тебя я бы ничего не смог.

– Для того и нужен партнёр, – Вера улыбнулась и перестала раскачиваться. – Чтобы помочь и поддержать, когда дорога становится сложной. Уверена, для меня ты бы сделал то же самое.

– Ради тебя я готов на всё.

– И даже прожить со мной всю жизнь?

Максим засмеялся и не ответил. Вера часто шутила, что ни один мужчина с ней в одном доме не уживётся, и Максим знал, почему. Родись Вера мужчиной, она сорвала бы джекпот этой жизни. Умная, упрямая, старательная, но при этом спокойная и внимательная. Она легко видела и двойное дно, и даже тройное – её существенной проблемой было то, что она искала мужчину лучше неё самой. Более умного и разностороннего, сдержанного, перспективного. Было ещё много пунктов – гораздо больше, чем мог бы вместить в себя любой живой человек. И явно больше, чем включал в себя Максим.

У Веры было бы блистательное будущее, если бы в свои далёкие шестнадцать она не разочаровалась в справедливости. Она пылала злостью и отчаянием, которые и свели её в конечном счёте туда, где она сейчас оказалась. Далеко не каждый, кто оказывается под влиянием Мстислава, может из-под него выйти.

Максим не переставал задаваться вопросом: что Вера в нём нашла? Но предпочитал не озвучивать его, боясь услышать ответ. Он просто был счастлив, просыпаясь с ней рядом, завтракая и добираясь до работы. Был счастлив их случайным встречам на запасной лестнице мэрии, как нарочно построенной для того, чтобы служить курилкой. Был счастлив возвращаться домой вместе с Верой, разговаривать о вечном и бессмысленном, не переставая восхищаться ею.

– Хочешь, приготовим дома что-нибудь вкусное? – спросил Максим вместо ответа.

Вера кивнула и покрепче ухватилась за верёвки качелей. Тонкое золотое кольцо сверкнуло на солнце, и Максим снова почувствовал прилив удовольствия.

– Могу приготовить жульен с грибами и салатик какой-нибудь, – сказала Вера, подумав.

– Тогда на мне что-нибудь мясное?

– У тебя получается вкусный борщ.

Максим расплылся в улыбке.

– Это потому, что ты не умеешь его готовить?

– Может, и поэтому.

Вера спрыгнула с качелей на полном ходу и направилась в сторону главной аллеи, а Максиму ничего не оставалось, кроме как снова последовать за ней.

* * *

На кухне всегда было тепло. Даже рано утром, когда Максим вставал задолго до зари, именно здесь ему становилось по-домашнему уютно. Может, это из-за тёплых полов, а может потому, что Вера всегда вставала раньше него и уже хлопотала возле плиты. И хотя Максим каждый раз убеждал её поспать подольше, она решительно отказывалась – мол, не спится.

Но сейчас, когда кухня была наполнена светом солнца и золотисто-коричневых глаз Веры, Максиму было вдвойне тепло.

Он поставил бульон вариться, а сам принялся чистить овощи. Вера тем временем достала из холодильника шампиньоны.

– Надо будет новые купить, – заметила она. – Запиши.

– Я запомню.

– Запомнишь, конечно… Если в «Синице» будут хорошие, купи килограмма два, заморозим.

– Они там уже фасованные.

– Тогда купи там, где не фасованные, – Вера поджала губы и раздражённо посмотрела на Максима. – Ещё лука надо купить. И перец.

Максим кивнул и продолжил чистить картошку. Да, с Верой он определённо был счастлив. Но всё-таки ему не хватало того, что много лет назад у него было и что так безвременно ушло. Максим хотел семью – большую, шумную и дружную.

– Вер, а как ты думаешь… – начал он осторожно, краем глаза следя за реакцией жены. – Что ты думаешь насчёт ребёнка?

Девушка не поменялась в лице, даже движения рук остались такими же плавными и осторожными, когда она промывала листья пекинской капусты.

– Ты знаешь, чего я хочу. Семья и дети – это прекрасно, и в детстве я об этом часто мечтала. Но рожать сейчас, когда мы буквально пленники, по меньшей мере глупо.

– А когда? Он прокандыляет ещё лет двадцать-тридцать, не меньше, так когда нам заводить детей?

– Надеюсь, его уберут раньше. Семёна-то убрали, как видишь.

– Подобраться к Мстиславу намного сложнее.

– Но и к Семёну не легче. Может, в какой-то степени даже сложнее, потому что он всё равно оставляет после себя… Наследство. Кто-то не побоялся. Этого человека я определённо уважаю. Ему хватило сил сделать то, о чём иной раз я боялась даже подумать.

– Это глупо и несправедливо, – Максим покачал головой и бросил нарезанную картошку в кастрюлю с такой силой, что брызги попали ему на лицо. – Убил его кто-то один, а компромат вылезет на всех.

– Может, оно и к лучшему.

Вера скинула капусту в салатник и принялась резать помидоры, половину из которых отправляла в рот. Максим догадался, что она готовила «Цезарь».

– Может. Но если я не успею найти его до того, как всем станет известно о подвигах Мстислава, то полетят головы. В первую очередь – моя.

Девушка ничего не ответила. Да и нечего было: ведь их положение действительно было безвыходным. Вера только мысленно радовалась, что Семёна убили раньше, чем собиралась она.

Каждый, кто попадал под крыло Мстислава, не мог просто так оттуда выйти. Семён был единственным, кому оказалось под силу порвать с грязными делами своего бывшего товарища. Он защитил себя таким количеством мерзких секретов, что никому и в голову не приходило даже косо смотреть на него. «Не буди лихо, пока оно тихо», – думала Вера и уговаривала себя перестать планировать убийства бандитов Птицына. Даже Мстислав обходил Семёна стороной, что уж говорить о других.