После очередного прихода врача в дом Левандовски Янек был сам не свой. Каждый день доктор продлевал карантин. Всё твердил, что лучше не торопиться и переждать, чем потом стать причиной заражения своих близких. При этом Янеку уже казалось, что он сходит с ума. Больше трёх недель прошло с момента последней встречи с Зоей. Он не писал ей писем. Не хотел обнадёживать, лишь молился о том, чтобы не заразиться самому. И Бог услышал его молитвы. Янек даже не попрощался с матерью и Софьей. Он шёл домой. Не шёл, бежал несмотря на ливень. Влетел в квартиру. Зоя сидела на стуле возле окна, вышивала.

Оглянулась, обомлела. Янек мгновенно оказался рядом. Зоя прижалась к нему, мокрому насквозь, холодному. И время остановилось… Янек встал перед женой на колени, прислонился к животу. Со страхом взглянул на Зою, она отвела глаза, заплакала. Не было слов. Янек поднялся с колен, провёл пальцами по щекам жены. Их взгляды встретились.

– Прости, – прошептала Зоя.

Янек смотрел на жену, не отрывая глаз. А она вдруг начала его раздевать.

– Да ты же весь мокрый, нужно поскорее переодеться, – причитала она.

Янек молчал, не сопротивлялся. Зоя раздела его, насухо обтёрла полотенцем. Взяла за руку, подвела к кровати, накинула на него одеяло. Молчание мужа пугало её. Он сидел неподвижно.

Тишина затянулась.

Потом Янек вышел из своего оцепенения, посмотрел на Зоин живот:

– Как же так? – спросил он.

Зоя пожала плечами.

– Доктор сказал, что так бывает, – ответила она, закрыла лицо руками.

Янек сбросил одеяло, прижал к себе Зою.

– Золо́то моё, как же мне без тебя было плохо.

Янек шептал слова любви, целовал, прижимал к себе. А потом вдруг остановился, отодвинулся от неё.

– Прости, Зоя, я не могу держать себя в руках, когда ты рядом. Но если не желаешь меня, позволь мне просто быть с тобой. Я обещаю, что не буду трогать тебя. Буду рядом, без тебя моя жизнь совершенно не имеет смысла. Знаешь, о чём я думал в разлуке?

Зоя покачала головой. Янек продолжил:

– О том, что не зря я тогда Макара привёл к себе домой, Бог за это подарил мне тебя.

Зоя придвинулась к мужу, положила голову на его колени.

Янек запустил руку в волосы жены, стон вырвался из его груди.

– Я люблю тебя, Янек, – сказала Зоя. – Это я виновата, что всё так произошло. Знаю, мне нет прощения. Сама лишила нашего малыша твоих прикосновений, вот он и не смог без тебя. Хочу, чтобы он мне приснился, а он не снится.

– Он к нам вернётся, Зоя, обязательно вернётся. И я всегда буду рядом.

Янек наклонил голову и поцеловал жену.

– Как же мне хорошо сейчас, – шептал он, – мне и жизни не хватит, чтобы насладиться тобой.

Зоя отвечала на ласки мужа, и тревога постепенно покидала её сердце.

Ещё несколько дней Янек был дома. Потом вышел на работу. А вечером спешил к Зое.

В середине осени и Зоя вернулась на работу.

Столкнулась как-то с Лораном в коридоре. Заметила, как тот изменился. У него появился странный блеск в глазах. Все обсуждали, что у Лорана родился ребёнок, и он теперь не ночует на работе и к вечеру спешит домой.

Зоя мысленно радовалась за него и Таисию. Никакие сплетни уже не трогали Зою.

Она жила в своём мире, где место было ещё для Янека и маленького любимого человечка, который жил внутри неё.

Зоя поняла, что беременна в конце октября.

– Я же тебе говорил, что он к нам вернётся, – обрадовался Янек, когда жена поведала ему.

По совету тестя Янек пригласил Джана, но тот сказал, что срок слишком маленький и нужно просто ждать.

Когда Джан ушёл, Зоя обратилась к мужу:

– Я как-то не доверяю ему теперь. Он любит мачеху, отец сходит с ума.

– Знаешь, Зоя, – ответил Янек, – я на месте твоего отца ползал бы у Джана в ногах и благодарил за спасение семьи. Всегда же можно представить, что было бы, если бы не Джан. Он и Евдокию Степановну на ноги поставил, и Григория Филипповича, и детей спас, выходил. И при этом ни разу не дал повода сомневаться в себе. Его любовь – это счастье твоего отца. Так что зря ты ему не доверяешь. И Григорий Филиппович понимает это и терпит. Джан – хороший человек.

– А если он влюбится и в меня? – сказала Зоя испуганно.

Янек рассмеялся.

– Если от его любви будет зависеть наше счастье, то пусть любит. Ты же всё равно моя навсегда. Мне кажется, что Джан – ангел-хранитель, который спустился на землю.

– Я не хочу, чтобы он любил меня, – произнесла Зоя. – Это ты сейчас так говоришь, а если случится, будешь, как мой отец сходить с ума.

– Не буду, – шепнул Янек, – потому что этого не случится.

Детям Григория Филипповича было уже чуть больше трёх месяцев, когда Евдокия начала вставать. Ей казалось, что она снова учится ходить. Джан всё время был рядом, продолжал помогать с детьми. Когда Евдокия была уже достаточно сильна, он сказал:

– А теперь мне пора. Меня ждут другие пациенты.

Евдокия была шокирована словами Джана.

Китаец пристально смотрел на Евдокию, потом опустил глаза и сказал:

– Я ухожу, но если я стану нужен, позови меня. Даже если я буду на краю света, я приду на помощь. А теперь мне пора.

Джан взял Евдокию за руку, поцеловал её холодные тонкие пальцы. Потом подошёл к кроватке, где лежали дети. Каждого поцеловал в лоб.

– Джан, – тихо произнесла Евдокия. – Я благодарна тебе за всё. Но может быть ты…

Джан перебил её:

– Не надо, Дуня, прощай.

Когда хлопнула входная дверь, Евдокия подошла к детям. Посмотрела на спящих сыновей. Ещё час назад Джан сначала переодел их, положил рядом с Евдокией, потом забрал от материнской груди, переложил в кроватку. И теперь ушёл. Евдокии показалось, что в сердце образовалась какая-то пустота.

Джан был её спасителем, помощником, собеседником. И ей стало страшно оттого, что она не справится теперь без него. Она погладила пальцы, которые несколько минут назад поцеловал Джан. Поднесла их к своим губам.

За все эти месяцы, что он был рядом, Евдокия успела полюбить его. Не такой любовью, какой она любила Григория. Какое-то другое чувство она испытывала к Джану. И это чувство было сильнее благодарности, сильнее привычки. Оно было таким, что Евдокия не могла даже понять, что с ней произошло.

Ей казалось, что дети любят Джана больше, чем родного отца. Они быстрее успокаивались у китайца на руках, улыбались только ему. Ни Евдокия, ни Григорий не вызывали особой радости у детей, а как только Джан говорил с ними, как только брал на руки, их ротики расплывались в улыбках.

Григорий сильно нервничал. Говорил Евдокии, что пора завязывать с этой заботой, и она сама уже может ухаживать за детьми. Но не решался сказать об этом Джану, а Евдокия и подавно не собиралась этого делать.

Когда муж вернулся домой, Евдокия была сама не своя.

Григорий всё понял. Обнял жену. Она поначалу прижалась к нему, а потом как-то небрежно оттолкнула от себя и произнесла:

– Что-то мне не по себе, Гриша.

Слёзы катились из её глаз. Григорий опять приблизился к Евдокии.

– Ну всё, всё, главное, что мы вместе. Мало ли кто в тебя ещё влюбится. Что мне теперь, со всеми тебя делить что ли? – произнёс он.

– Как-то поздно ты, Гриша, внимание на меня стал обращать. Я столько любви, как в глазах Джана, в своей жизни никогда не видела, – сказала Евдокия с грустью в голосе.

Григорий нахмурился.

– Любви она не видела! А я тебя не устраиваю уже? Любви мало в моих глазах? Так загляни глубже.

Григорий приблизился к жене, пальцами приподнял веки.

– Смотри, видишь любовь? – крикнул он громко.

– Не кричи, – спокойно ответила Евдокия, – детей разбудишь. Чего ты закипятился так? Я ведь всю жизнь думала, что я какая-то не такая, некрасивая, неприятная. От тебя слова хорошего не слышала, от детей тоже. Один Макар чего стоил, столько крови у меня выпил. Он и сейчас пьёт. Душа у меня болит за него.

Всем вам нашлось место в моей душе: и тебе, и Макару, и Зое. Только ни у одного из вас в душах нет меня. Я просто была удобной для тебя. Да, я знала, на что шла. И гордилась, что именно я стала твоей женой. Ведь все остальные бабы только тебя хотели, а дети им не нужны были.

А я детей полюбила всей душой, как и тебя, Гриша. Их отношение ко мне зависело от тебя. Как ты относился, так и они. И если бы не Джан, никогда я не почувствовала бы себя любимой. И ты изменился с его появлением. Ревность принял за любовь? Или разглядел во мне человека?

Григорий слушал молча.

Потом встал на колени перед женой, запричитал:

– Дунечка, прости меня, я же люблю тебя. Ты же у меня самая лучшая. Ты сделала меня самым счастливым. У нас же дети, Дунечка!

– Встань, Гриша, – сказала Евдокия. – Никуда я от тебя не ухожу. Иди ужинать. Мне пора кормить. Слышишь, зовут?

Сыновья проснулись, раскричались, Евдокия ушла в комнату. Она взяла их по очереди, расположилась поудобнее на кровати и начала кормить.

Потом положила их рядом с собой. Закрыла глаза.

Представила себе, как сейчас Джан подошёл бы и разговаривал с детьми, рассказывал о своей Родине.

– Как повезло Григорию, что ты есть у него, – произнёс как-то Джан. – Я ещё не встречал в жизни такой влюблённой женщины, как ты, Дуня. Если бы ты видела, как на него смотришь! И я отдал бы всё для того, чтобы женщина так смотрела на меня. Я бы носил её на руках.

Джан взял руку Евдокии в свою и продолжил:

– И ещё больше я был бы счастлив, если бы этой женщиной оказалась ты.

Евдокия замерла. Ей стало стыдно. Залилась краской. Стало не по себе оттого, что Джан видел её обнажённой, принимал у неё роды и при этом был влюблён. Вспомнила все его прикосновения, массаж груди, когда у неё образовался застой молока. От всех этих воспоминаний волосы зашевелились на голове.

– Ты не подумай, Дуня, что я сошёл с ума. Просто мне тяжело так жить. И уйти я не могу. Не хочу бросать тебя, пока ты ещё слаба. Просто знай об этом. И когда мне придётся уйти, не злись на меня. Твои дети стали мне родными. Это моя любовь к тебе спасла их. Я с вами, потому что вы нужны мне. Моё сердце остановится тотчас, как я покину вас. И я уже готов к тому, что стану бессердечным.

Евдокия не знала, что ответить Джану. Он продолжал держать её руку. А потом приложил её ладонь к своему сердцу и сказал:

– Чувствуешь, как оно бьётся? Оно всё принадлежит тебе и бьётся только для тебя.

Евдокия резко убрала руку.

– Джан, мне жаль…

– Не жалей меня, Дуня. Я ничего от тебя не требую. Ты просто относись ко мне как к врачу.

Но после откровения Джана Евдокия Степановна уже не могла относиться к нему, как к доктору.

Когда он нечаянно касался Евдокии, то по её телу пробегала дрожь. Хотела рассказать обо всём Григорию, но не смогла. Ей стало страшно потерять Джана именно сейчас. Хотя это был даже не страх, а жалость к китайцу.

И она молчала. Продолжала любить Григория, но что-то изменилось в ней самой. Она ловила на себе влюблённый взгляд Джана. Стыдилась его прикосновений. Начала остро чувствовать холодность мужа. Он редко был нежен с ней. У него иногда случались какие-то периоды нежности, а потом всё возвращалось на свои места. Как-то Евдокия спросила у него:

– Скажи, Гриша, что мне сделать, чтобы я чувствовала себя любимой? Мне опять нужно разучиться ходить?

Григорий только пожал плечами и на следующие несколько дней стал внимательным, ласковым. А потом всё вернулось на свои места. И Евдокии стало казаться, что любовь Григория какая-то временная, словно по требованию только просыпается. С каждым днём ей становилось не по себе от этой мысли. Она стала смотреть на мужа какими-то другими глазами. И уже явственно ощущала полное безразличие к себе.

Когда Джан ушёл, ей показалось, что это сама любовь устала жить без взаимности и вместе с захлопнутой Джаном дверью покинула её сердце.

Евдокия открыла глаза. Посмотрела на сопящих рядом детей. Тепло разлилось по её телу. Потрогала лобики малышей, провела нежно по щёчкам. Глубоко вздохнула.

Григорий вошёл в комнату, присел рядом.

– Прости, Дунечка, я люблю тебя очень. Ну не наверстать мне упущенное. Не вернуть те годы, когда ты хотела моей любви. Ну дождалась же, Дуня. Всё у нас будет хорошо, – произнёс он.

– Какой ценой, Гриша, мне всё это далось…

Григорий прильнул к жене, она прижалась к нему, но не почувствовала былого трепета.

На следующий день у Григория прихватило сердце. Он не смог встать с кровати. Евдокия места себе не находила. Только к обеду ему полегчало, дыхание стало ровнее. Поднялся с кровати, прошёлся по квартире и опять лёг. Евдокия разрывалась между детьми и мужем.

– Не вздумай Джана возвращать, – пригрозил Григорий. – Или ты забыла, как он напророчил, что если мы любовь потеряем, то оба опять сляжем. Мысли у тебя, Дунечка скверные. Вижу я всё, не дураком же родился.

Евдокия вспомнила слова Джана. Сердце её забилось тревожно. Вечером, когда уложила детей, и уснул Григорий, пошла в комнату, где жил Джан. Ещё ничего не убирала там после его ухода. Присела на кровать, погладила подушку, на которой он спал, а потом прижала её к себе и зарыдала. Плакала долго, слёзы лились из глаз не переставая.

А утром не смогла накормить детей, пропало молоко.

Евдокия совсем растерялась. Сыновья плакали от голода. Григорий поил их водой. Но этого хватило ненадолго. Совсем отчаявшись, она обратилась к недавно родившей соседке. Та отказалась, и как слёзно ни просила Евдокия, не смогла уговорить её.

Уже когда вернулась к себе, услышала стук в дверь. Пришла всё-таки соседка, чтобы покормить детей. Те сначала не брали чужую грудь, кричали, а потом присосались. Евдокия даже не знала, как благодарить. И побоялась спросить, сможет ли она накормить их, когда ещё проголодаются.

А соседка сама сказала, что если нужна будет, то пусть зовут. И они позвали. Ещё в обед и вечером приходила она. А ночью Евдокия почувствовала прилив молока и уже утром кормила детей сама. Сыновья, видимо, ощущали что-то неладное и стали очень беспокойными. Успокаивались только на руках у матери. И стоило Евдокии положить заснувших детей в кроватку, как те мгновенно просыпались и требовательно просились на руки.

Григорий пытался помочь жене. Качал детей, носил их на руках, пел им песни. Но у отца они кричали ещё громче. Измученная Евдокия положила их рядом с собой и только так смогла уснуть ненадолго.

А Григорию места на кровати не нашлось. Он нехотя пошёл в комнату, где жил Джан. Яростно скинул на пол простынь, одеяло. Как-то резко благодарность к китайцу сменилась на ненависть. Григорий стал ругать тот день, когда впервые подошёл к нему и попросил помочь Дунечке. Теперь вся жизнь из-за этого китайца пошла наперекосяк.

– И без него бы справились, – причитал Григорий. – Сколько баб рожают, а тут без его помощи никак не обошлись бы. Точно он колдун какой-то. Как пришёл в дом, так сразу и Дунечка забеременела.

Что-то острое пронзило сердце.

– А может, а может, – шептал он, – не мои это дети? Может, он поэтому так обхаживает жену мою? Вот же ж чёрт китайский, я тебе покажу, как жён чужих брюхатить. Они же даже не любят меня, эти дети. А ему улыбаются. Эх, Дунечка, Дунечка, спелись вы хорошо, пока я работал.

Он выскочил из комнаты, разбудил Евдокию. Потянул её за руку. Жена испуганно посмотрела на мужа. Проснулись дети.

Но Григорий не отпускал руку жены, силой стащил её с кровати.

– Ну что скажешь мне, Дунечка? Любовь китайская слаще моей? А я дурак, поверил чёрту этому. Когда же вы всё успевали-то? Хотя это дело нехитрое.

– Отпусти, – взмолилась Евдокия.

Но Григорий был вне себя от ярости.

– Чего орут они? – спросил он, показывая на детей. – К отцу, небось, хотят. Так отнеси их ему, они только у него спокойно себя ведут.

– Отпусти, Гриша, мне больно, – со слезами на глазах просила Евдокия.

– А мне, думаешь, не больно? – крикнул Григорий. – Я думал, что наконец-то Бог мне детей послал, а они-то не мои.

– Гриша-а-а, как же ты мог такое подумать обо мне? Ты же один у меня и на всю жизнь.

Евдокия пыталась вырвать руку. Но Григорий вцепился крепко. Дети продолжали кричать.

И вдруг Григорий ослабил хватку, Евдокия освободилась и сразу же бросилась к детям. Успокаивала их плачущих, и сама рыдала. Григорий выскочил из комнаты, сильно хлопнув дверью.

Весь день Евдокия ждала Григория, а вечером к ней пришли Зоя и Янек.

Евдокия Степановна всё рассказала. Янек, оставив Зою с мачехой, решил пройтись по харчевням. Но там никто не видел Григория. Решили ждать его дома. Остались ночевать с Евдокией. Зоя помогла ей по хозяйству. Никакие слова не успокаивали мачеху, она всё время плакала. Утром, когда Зоя и Янек ушли на работу, Евдокия уложила детей спать, а сама встала на колени перед иконами и начала молиться.

Потом проснулись дети. Они становились старше и спали уже меньше, требовали постоянного присутствия матери рядом. Евдокия ничего не успевала, только пела им песни, носила на руках и укачивала. А сама всё думала о муже. Вспомнила, как впервые увидела его, как стала женой, как он изменился, когда она не могла ходить, как думала, что умерла, когда он признавался в любви. Решила не вспоминать плохое, думала обо всём хорошем, что было связано с мужем. Смотрела на детей, прижимала их к себе и шептала:

– Твои они, Гришенька, как же ты так мог сомневаться во мне? Я же люблю тебя одного. Что-то нашло на меня от усталости. Где же ты, мой родной?

Григорий Филиппович вернулся домой через три дня.

– Где же ты был? – спросила Евдокия, увидев мужа.

Он посмотрел на жену. Промолчал. Потом подошёл близко, схватил резко за плечи, прижал к себе. Евдокия почувствовала, как сильно бьётся сердце мужа. Ей казалось, что оно вот-вот выпрыгнет.

– Думал я, Дунечка. Думал о том, какой бес в меня вселился, – вдруг произнёс он. – Как вы тут без меня?

Евдокия глубоко вздохнула. Коснулась пальцами лица мужа, прильнула к нему своими губами. Захотелось раствориться в нём, прижаться ещё сильнее. Григорий словно прочитал мысли жены, обнял её ещё крепче. Потом поднял на руки и прошептал:

– Никому я тебя не отдам, Дунечка. Ты у меня одна такая на всём белом свете. Тростиночка моя ненаглядная. Прости меня, любимая, вот не отпущу тебя, пока не простишь.

Евдокия улыбнулась, обвила своими руками вокруг шеи мужа, шепнула ему на ухо:

– Я простила, Гришенька.

И Григорий успокоился, дети со временем привыкли к нему, уже вовсю улыбались, агукали.

Но в сердце Евдокии всё равно осталось место для Джана. Она часто вспоминала его. В основном днём, когда Григорий был на работе. А как только он возвращался и сразу прижимал к себе свою Дунечку, сразу забывала о китайском докторе.