Проснулась я оттого, что кто-то пьяно распевал прямо под окнами. Я громко зевнула, глядя на треснутое стекло, за которым начинало сереть ночное небо. Кому это не спится в такое время? Надрать бы задницу, чтобы народ не будил! Стоп, так это, наверное, дядюшка!
Я быстренько накинула халат и, взяв свечу, спустилась вниз.
– Барышня, вы куды?
Я вздрогнула от неожиданности и, тихо выругавшись, подняла голову. Акулина стояла на верхней ступеньке в ночной сорочке, кутаясь в большую шаль. В ее руке тоже была зажата свеча, свет которой делал ее образ немного мистическим.
– Куды, куды… Закудыкала! – раздраженно прошептала я. – Иди спать!
– Я вас саму не брошу! – упрямо заявила девушка, спускаясь ко мне. – Думаете, дядюшка приползли?
– Скорее всего, – я открыла входную дверь, и пение стало еще громче. Надрывным голосом, в котором звучала пьяная мука, Тимофей Яковлевич тянул что есть мочи:
– Умру-у-у ли я-я-я…
И над могилою-ю-ю
Гори-и-и, сия-я-яй, моя звезда-а-а!
Туз даже ни разу не гавкнул, видимо, уже привык к таким сольным концертам за всю свою несчастливую жизнь.
– Ну, Малежик, ты у меня попляшешь… Я тебе устрою! – прошептала я, выходя на крыльцо. – Праздник у него… Ничего, завтра для тебя начнутся ужасные будни.
– Что вы говорите? – любопытная и вездесущая Акулина заглянула мне в лицо. – Чево валежник будет?
– Тимофей Яковлевич, говорю валежник. Нажрался, что на ногах не держится, – приподняв свечу, я осторожно спустилась вниз. – Пойдем искать его, наверное, в кустах наш певец валяется… И замолчал же как назло!
Мы с Акулиной начали обходить парикмахерскую, и вскоре она позвала меня:
– Здесь он! В крапиве закуёвдился!
– Это хорошо, что в крапиве, – довольно произнесла я. – Маленькое, но наказание.
Тимофей Яковлевич лежал в зарослях, сложив на груди руки. Ворот его рубахи был залит вином, рукав оторван, а жилет расстегнут. Одного сапога вообще не наблюдалось, и он нервно дергал ногой, касаясь голыми пальцами жгучих стеблей. Картина маслом.
– Гори-и-и, гори-и-и, моя-я-я звезда-а-а-а.
Звезда-а-а любви-и-и-и приветная-я-я-я!
Снова «грянул» дядюшка, и где-то рядом завыли собаки.
– Последняя гастроль артиста-солиста императорского театра драмы и комедии…* – я пихнула его ногой. – А ну, замолчи, Шаляпин! Перебудишь всех!
– Так и есть! Всю рубаху обляпил! – зашептала Акулина. – Надобно бы и на портки посветить, может, и там оконфузился?
– Отста-а-ань… – Тимофей Яковлевич отмахнулся от нее. – Уйди-и-и, дура…
– Акулина, разбуди-ка Селивана, – попросила я, брезгливо разглядывая родственничка. – Нужно его отнести в кровать.
– Одна нога тут, другая там! – девушка помчалась к дому. – Сейчас доставим его прямо в постели!
Дверь, которую совсем недавно охранял Туз, открылась и я услышала испуганный голос Евдокии:
– Чево туточки? А?
– Хозяин твой вернулся, лыка не вяжет, – усмехнулась я. – Паликмахер…
Вскоре пришел Селиван и молча взвалил на плечо слабо сопротивляющегося дядюшку.
– Куды его?
– Я покажу! – Евдокия суетливо забегала вокруг. – На второй этаж по лесенке!
Поднявшись по скрипучей лестнице, мы оказались в покоях Тимофея Яковлевича. Проснувшийся от всех этих движений Прошка быстро зажег свечи, и я огляделась. В комнате дядюшки в отличие от рабочего места царил порядок: все вещи лежали на своих местах, кровать аккуратно застелена, даже пыли не наблюдалось. Но это скорее было заслугой Евдокии.
Селиван положил дядюшку прямо на покрывало, а я спросила у поварихи:
– Как часто он вот так гуляет?
– Три дня проходит и по новой, – женщина с горечью взглянула на Тимофея Яковлевича и покачала головой. – Чево и делать-то, не знаем…
– Ключ есть от комнаты?
– Ключ? – Евдокия как будто испугалась. – А зачем это?
– Есть! – Прошка подпрыгнул и снял с гвоздя связку ключей. – Здесь и от комнаты и от остальных дверей!
– Вы что задумали? – повариха прижала ладошку к щеке. – Ой, божечки…
– Ведро ему принесите и воды, – распорядилась я. – Посидит взаперти, подумает над своим поведением, а там видно будет.
– Да как же это?! – воскликнула Евдокия. – А кто же в паликмахерской работать станет?!
– Кто-нибудь да станет! Неси, что я сказала! – мне вдруг в голову пришла мысль, что я ведь тоже могу мужиков стричь. Элементарные навыки у меня были. Тем более, что вряд ли здесь требовалось какое-то особое умение. Прически примитивные, а бороду Махмуду я сама и стригла… Он никогда не посещал барбершопы.
– Ежели Елена Федоровна сказала несть! Значит, несть! – выступила Акулина. – Незачем дурные вопросы задавать!
Вздыхая и охая, Евдокия принесла все, что требовалось. Поставив ведро у кровати, а графин с водой на стол, я закрыла комнату дядюшки на ключ. Все слуги столпились в коридоре, ожидая моих распоряжений.
– Чтобы никто не подходил к дверям без моего особого разрешения. Понятно? – я обвела их грозным взглядом. – Я спрашиваю: понятно?
– А ежели Тимофей Яковлевич бесноваться станет? – Прошке казалось, совсем не было страшно, а скорее любопытно.
– Ничего, побеснуется и успокоится, – я, конечно, понимала, что дядюшка начнет устраивать концерты, но со мной никакие трюки не пройдут. Моего терпения хватит на десять таких алкашей.
– Кормить-то его как? – Евдокию беспокоила эта сторона вопроса. – Голодом, что ль, морить?
– Завтра сухарик пожует, а потом посмотрим на его поведение, – я повернулась к Селивану. – Как только рассветет, забей-ка окно.
– Как скажете, Елена Федоровна, – он улыбался в бороду, в то время как повариха хваталась за сердце. – Еще чего изволите?
– Нет. Спать идите, – я подтолкнула Прошку. – Давай, дуй досыпать.
– И не жалко вам его? Человек ведь пожилой! – не выдержала Евдокия. – Будто злодея какого в казематы!
Я не успела ей ответить, потому что меня опередила Акулина:
– Жаль, жаль, да пособить нечем! Пьянь эдакую уму разуму учить нужно, иначе он и вас, как Туза загнобит! Правильно Елена Федоровна делает! Пущай знает, как оно жадничать да глотку заливать! Ишь, ты! Жалельщица нашлась! Ничего, наша хозяйка питуха вашего быстро вразумит!
Евдокия ничего не ответила, лишь громко всхлипнула.
Мне даже удалось немного задремать, но мой сон длился недолго. Крики и вопли разорвали утреннюю тишину, заставив меня резко сесть в кровати. Какого черта?!
А-а-а-а… дядюшка…
В дверь постучали, после чего в комнату заглянула Акулина. Ее глаза возбужденно блестели, а в голосе звучало веселье:
– Божечки! Чево происходит-то! Дядюшка очухался, криком кричит, такими словами всех называет, что даже Селиван краснеет!
– Ничего, пусть прокричится, устанет, а потом и я подойду, – мне доставляли истинное наслаждение гневные вопли, залетающие в открытое окно. – Пять стадий принятия неизбежного…
– Это чево такое? – девушка с любопытством присела на стул у кровати. – Пять стадов… тьфу!
– Сначала Тимофей Яковлевич не мог поверить, что его заперли в собственной комнате. Стадия первая – отрицание. Сейчас он уже понял, что выйти у него не получится. Это стадия вторая – гнев. Потом он станет клянчить, чтобы его выпустили, обещать все что угодно. Стадия третья – торг. После всего этого начнется очищение. Дядюшка перестанет с нами говорить, возможно, будет отказываться от еды. Стадия четвертая – уныние. Самая хорошая стадия, пятая. Тимофей Яковлевич примет все, что с ним происходит и вот тогда можно будет договариваться, – я улыбнулась Акулине. – Вот так!
– Ишь, ты… – она задумчиво нахмурила брови. – Я вот думаю, барышня… Может, и мне обо што головой приложиться? Совет не дадите, так чтоб не больно, а в мозгах просветление наступило?
– Я сейчас сама тебя приложу! – я потянулась к ней, но девушка увернулась и со смехом выскочила из комнаты.
– Я сейчас водички тепленькой принесу! Умываться будем!
*цитата из фильма “Неуловимые мстители”
Я привела себя в порядок под гневные крики Тимофея Яковлевича, не спеша позавтракала, немножко поиграла с Танечкой и только потом пошла проводить беседу.
Евдокия сидела на крыльце, а рядом возвышалась гора закопченной посуды… Повариха чистила котелки песком и испуганно всхлипывала, как только дядюшка начинал кричать громче.
Селиван забил окно, оставив довольно приличные щели, чтобы в комнату попадал свет. В этих щелях мелькало припухшее лицо Тимофея Яковлевича, который тщетно пытался оторвать какую-нибудь из досок.
– Это ж позор, какой… что люди скажут? – Евдокия поднялась, когда я подошла ближе. – Небось, вся улица слышит, как хозяин кричит. Может, вообще думают, что убиваем мы его!
– А то, что твой хозяин в кустах валяется, не позор? Что долгов куча, за которыми сюда головорезы приходят, не позор? – я хмуро смотрела на нее, пока женщина не опустила глаза. – Нечего меня стыдить. Я тебе не дитя неразумное. Поняла?
Повариха кивнула. Но я видела, что она все равно осталась при своем мнении. Тоже мне, защитница прав обиженных и угнетенных!
– Тимофей Яковлевич грозился мне уши оторвать, – возле меня, как всегда, будто из воздуха, появился Прошка. – Вы уж поспособствуйте, Еленочка Федоровна, чтобы они на голове остались.
– Останутся! Никто твои уши не тронет, – засмеялась я, глядя на окно, за которым бесновался дядюшка. – Глотка луженая! И не надоело ведь орать.
– Вы у меня все попляшите! Выберусь отсюда, всех накажу! На улицу вышвырну! Продались сатрапихе приезжей! Приблуде поганой! Забыли, кто вас кормит! За руку дающую цапнуть норовите?! Изничтожу!
– Ишь, как грозится, – к нам подошла Акулина. – Всем бы чертей раздал, да руки коротки.
Я поднялась на второй этаж и постучала в дверь.
– Тимофей Яковлевич, хорош орать. Соседей, небось напугал уже.
В комнате воцарилась тишина, а потом послышались крадущиеся шаги. Дядюшка подошел к двери.
– А ну, выпусти меня, зараза! Тебе кто право дал порядки в моем доме устанавливать?!
– Не выпущу, – спокойно ответила я. – Пока за ум не возьмешься, будешь взаперти сидеть. Позорище ведь… Осталось только в штаны оконфузиться и все, пропащий человек. Уже, небось, все пальцами тычут, смеются над тобой.
– Ты меня что, учить вздумала, сопля зеленая?! – рявкнул он, ударив ногой по двери. – И не тычь мне, гадина! На «вы» называй!
– Ага, и шепотом, – проворчала я, а ему сказала: – Еще я всякую пьянь на «вы» не называла. Не заслужил. Глянь на себя в зеркало, на что ты похож! А еще уважаемый парикмахер… – я понимала, что звучит это жестоко, но по-другому никак. Пусть слышит правду в моем исполнении.
– Я не пьянь! – в гневном голосе дядюшки прозвучала обида. – Не смей меня так называть!
– Конечно, не пьянь. Блин, бесстрашный путешественник по эмоциональному спектру посредством химических порталов в стеклянных сосудах…
– Чего ты там лепечешь?! Открой, я сказал! – надрывно выкрикнул Тимофей Яковлевич. – Откро-ой!
Я бы еще поговорила с ним о жизни, но тут на лестнице показалась лохматая голова Прошки.
– Елена Федоровна, там это, хозяин мясной лавки пришел! Ему бороду да усы поправить надобно! Чево сказать? Закрыты мы?
– Нет, скажи, пусть подождет, я уже иду, – ответила я, а дядюшка моментально притих, подслушивая нас. – Сейчас мы ему поправим и бороду, и усы, и все остальное.
– Не сметь! – завыл Тимофей Яковлевич, колотя кулаками в дверь. – С ума сбрендила, что ли?
– Не переживай ты так, – усмехнулась я. – Или думаешь, что если я женщина, то бороду подстричь не смогу?
– Где сатана не сможет, туда бабу пошле-е-е-ет! – жалобно заскулил дядюшка. – Гадина-а-а-а…
Спустившись вниз, я надела передник и открыла дверь парикмахерской. Стоящий в метре от крыльца мужик с окладистой бородой, удивленно взглянул на меня.
– Тимофей Яковлевич примет меня али нет?
– Проходите, я за него, – я приветливо улыбнулась. – Подстригу не хуже дядюшки.
– Дядюшки? – хозяин мясной лавки не спешил заходить внутрь. – Я не пойму никак. Девица меня, что ль, стричь будет? Не-е-ет, девке бороду не доверю! Тьфу ты, совсем, что ли, умом тронулись?!
Прошка растерянно взглянул на меня и прошептал:
– Не пойдут они к бабе. Точно вам говорю.
– Не к бабе, а к женщине! – шепнула я, а потом крикнула вслед удаляющемуся мужчине: – А у нас сегодня все бесплатно! В честь праздника! Прошка, какой праздник в скором времени?
– Дык Троица скоро! – прошептал мальчишка. – Запамятовали?
– В честь Троицы у нас бесплатные услуги! – снова крикнула я, заметив, что хозяин мясной лавки остановился.
– Бесплатно? – он посмотрел на меня из-под нахмуренных густых бровей. – И стричь умеешь?
– А то! Проходите! – я указала двумя руками на открытую дверь. – Не пожалеете!
– Да и ладно, – мужчина посмотрел по сторонам. – Один черт никто не видит.
Халява делала свое дело.
Прошка моментально помчался на кухню, притащил теплую воду, вылил ее в кувшин и поставил на столик фарфоровый таз. После чего подал мне полотенце.
– Сейчас принесу горячую воду!
Мальчишка знал свою работу.
Мы вымыли клиенту бороду, я распарила его лицо и шею горячим полотенцем, просушила. Потом расчесала по направлению роста волос.
Хозяин мясной лавки внимательно следил в зеркало за каждым моим движением, но вскоре расслабился. Я аккуратно подстригла его бороду, придав ей немного островатую форму. Потому что при круглом лице, растительность «лопатой» делала его еще шире. Привела в порядок усы, после чего аккуратно побрила шею и похлопала по ней ладошками, смоченными одеколоном. Это было что-то дешевое и вонючее, но Прошка все равно заволновался.
– Еленочка Федоровна, Тимофей Яковлевич диколоны бережет… Бесплатно не диколонит!
– Ничего, такого добра не жалко, – прошептала я, стараясь не смеяться. Мне вспомнился анекдот на тему одеколонов.
«Молодой человек, чем вы так надушились?
– Это одеколон «Семеро смелых».
– Вы знаете, судя по запаху, кто-то из них сильно напуган.».
Зато дядюшка странным образом притих, и я послала Прошку, чтобы тот проверил, все ли в порядке. Мало ли, вдруг прихватило с похмелья…
Хозяин мясной лавки долго рассматривал себя в зеркало, а потом удивленно повернулся ко мне.
– Дочка, да ты Яковлевича за пояс заткнула! Странное дело… Морда, что ль, уже стала? А?
О проекте
О подписке
Другие проекты