За пять лет и неделю до смерти Кати

За спиной, на футбольном поле – смех и крики одноклассников, на лавочках и в беседке Пьяного двора – смех и крики взрослых. Но все звуки тускнеют и меркнут, стоит им долететь до нас с Юрой.

Думаю о Кате. Как всегда в последнее время – о ней. Четыре года, как мы дружим, пошел пятый. Моя самая долгая дружба. И до недавних пор – единственная.

Четыре, семнадцать, двадцать пять. Четыре, семнадцать, двадцать пять. Четыре, семнадцать, двадцать пять.

Сижу на качелях, а Юра – прямо на земле: октябрь в этом году выдался неправдоподобно теплый. Флуоресцентные стрелки часов светятся на его запястье, сливаются в одно сияющее пятно – глаза слезятся от недосыпа.

Семь порезов на Юриных руках, семь за прошедшие сутки – после того как Катя разбилась, он режет себя постоянно. Впрочем, мы об этом не говорим – никогда не говорим. Нечто вроде негласного уговора.

Семь новых порезов плюс десять зарубцевавшихся, итого семнадцать.

Четыре, семнадцать, двадцать пять. Четыре, семнадцать, двадцать пять. Четыре, семнадцать…

Двадцать пять дней Катя «между жизнью и смертью». Двадцать пять…

Стоп. Перестань. Хочется врезать себе самой по лицу, избить так, чтобы ни о чем, кроме боли, думать было невозможно, но часть меня знает: цифры все равно будут вертеться в голове. Это как ведьмины силки – дергайся не дергайся, свободы не получишь.

Юра вертит в руках нож с волчьей мордой на рукоятке, сосредоточенно рассматривает, изучает каждую царапину так, словно впервые видит. Притворяется, что занят и не знает, который час. Юра должен был вернуться домой еще сорок минут назад – воскресенье у них с отцом и матерью «семейный день».

Четыре, семнадцать, двадцать пять, четыре, семнадцать, двадцать пять.

На его запястье голубеют синяки. По форме похожи на пальцы, но больше разглядеть не выходит – Юра ловит мой взгляд, натягивает рукав куртки, кидает нож в землю и вдруг говорит:

– Прикинь, әни ³ как‐то сказала, что у отца нет сердца. Я был совсем маленький и все никак не мог понять: как это? – выдергивает лезвие. – Один раз, когда отец спал, я подкрался к нему, прислонился к груди, слушал, слушал, слушал. Кажется, полночи просидел – и так ничего не услышал. Как думаешь, может, у него и правда в груди пустота? – нож втыкается в землю снова, снова и снова.

– Это ты к чему?

– Наверное, хотел тебя отвлечь.

Четыре, семнадцать, двадцать пять, четыре, семнадцать, двадцать пять, четыре, семнадцать, двадцать…

Вскрикиваю: затылок обжигает болью. Мяч, ударивший меня по голове, падает на землю. Слышу за спиной смех, оборачиваюсь, вижу одноклассников и парней из параллели – идут к нам вдесятером. Впрочем, когда они вместе, то они уже не они, а оно. Существо.

Существо – душа Пьяного двора. Существо – как лего, собирается из множества тел, рук, ног и голов, щелк – и все начинают действовать как один, смотреть как один, думать как один, все знают ответ на главный вопрос: «В чем сила, брат?» В кулаках, брат, конечно в кулаках.

Была бы тут Катя, она бы не испугалась. Существо обходит ее стороной, она неприкосновенна. Но Кати нет – а одной мне, и тем более нам с Юрой, не справиться. Нас Существо ни во что не ставит.

Меня никогда не били – но при мне били других. И внутри все немеет и мелко дрожит, когда я представляю себе, каково это. Надо молчать, главное – молчать, делать все, что скажут, главное…

– Эй, Псих! Хороший песик! Кинь нам мячик обратно! – нежно просит Существо во все десять голосов.

– Че такой невеселый? Да забей, у Жени голова пустая – ей не больно, да, Жень? – давится от смеха.

Юра улыбается все шире и шире, перекидывает мяч из одной руки в другую:

– Извинитесь перед Женей – и сделаю что скажете. Считаю до трех. Один.

Кажется, земля сейчас уйдет из-под ног. Шепчу:

– Пожалуйста, не надо! Верни им мяч, и всё!

– Псих, ты че, забыл, кто мы, а кто – ты? – Существо переводит взгляд с меня на Юру, с Юры на меня, снова на Юру. Чувствую себя абсолютно голой, как в страшных снах, где почему‐то приходишь в школу без одежды. Неожиданно Существо съеживается, тушуется, распадается на два и пропускает вперед Руслана – парня из параллельного класса.

Если Существо – душа Пьяного двора, то Руслан – душа Существа. Или, правильнее сказать, мозг, король и хозяин.

Смотрит на Юру почти с жалостью:

– Че ты строишь из себя супергероя? Нафига, Псих?

– Два.

– Нам же не нужны проблемы, да? – в панике дергаю Юру за рукав. Но он как будто не слышит.

– Три.

Мяч со свистом режет воздух и бьет Руслана по лицу.

– Сдурел? – ревет Существо, рычит, скалится в десять лиц, сжимает двадцать кулаков, обступает Руслана живым щитом. Тот вытирает рукавом кровь, текущую из распухшего носа, отмахивается от вопросов.

– Всё в порядке, всё под контролем. Отвалите от Психа, было бы о кого руки марать. – Переводит взгляд на меня: – А ты, Жень, тоже та еще шизичка. Псих твою лучшую подружку прибил, типа, реально прибил, а ты вокруг него скачешь. Совет за бесплатно: выкинь Психа на ближайшую помойку, как сделал я. Поверь, там блохастым дворнягам самое место.

Юра меняется в лице и кидается в драку, но я висну у него на плече, не даю сдвинуться с места, бормочу: «Пожалуйста, ну пожалуйста, не надо!» Существо взрывается хохотом, шутит: «Смотрите, Женька и ее цепная псина! Осторожно, злая собака!» – и уходит обратно на футбольное поле. Мои щеки горят, как в тот раз, когда мы с матерью поссорились и она надавала мне пощечин, – и кажется, что весь Пьяный двор смотрит на нас с Юрой, только на нас.

– Да ты реально псих! Будешь дальше нарываться – нас обоих прибьют! – почему‐то хочется плакать. Как Юра не понимает? Он же раньше учился в одном классе с Орфеевым – говорят, они даже общались, – и должен быть в курсе, что Руслан может делать что хочет. Его папа – король района, заправляет всем и всеми. – Катя говорила, что в том году Руслан побил одного парня прямо у всех на глазах, в коридоре. И там было столько крови, что… В общем, того парня больше никогда не видели – никогда, понимаешь? Что, не слышал об этом?

– Слышал. Я был тем парнем. И побили не меня – а я, – Юра достает нож, забытый в земле, остервенело чистит лезвие рукавом куртки.

– Ну да, конечно ты. – С трудом верится, что худощавый Юра мог что‐то сделать с Русланом. – Весь прошлый год сидел, молчал в тряпочку, даже нашим пацанам сдачи не давал, а теперь…

– А теперь у меня есть ты! – говорит Юра и сразу же осекается.

По впалым щекам расплываются красные пятна, глаза наливаются темнотой, из серых вдруг становятся беспросветно черными, смотрят на меня, только на меня, будто ничего вокруг больше нет – ни Пьяного двора, ни идущего к нам высокого мужчины.

– Черт, кажется, там твой папа, – шепчу я.

Юрины плечи вздрагивают. Он отводит взгляд. Чем ближе к нам Федор Павлович, тем меньше и худее кажется Юра.

– Браво, Юрий, наконец‐то повел себя как настоящий мужчина, – отец хлопает в ладоши. – Да-да, я всё видел – стоял во‐о-он там. Небольшой совет: в другой раз врежь им вот так. Понял? Вот так, – медленно подносит кулак к скуле сына, имитирует удар, – и бей, пока всю дурь не выбьешь. Доброта – удел баб, но ты‐то не баба, правда?

– Да, папа, – высоким и каким‐то чужим голосом говорит Юра отцовским ботинкам.

Федор Павлович похож на шпионов из кино. Серые брюки, серый пиджак, серое пальто, серая шляпа с полями и серый шарф, серые глаза. Раньше я бы сказала: «Как у Юры», – но нет, совсем не такие. Глаза Федора Павловича – мертвые, остекленевшие, а Юрины – живые, цвета теплой собачьей шерсти.

– Знаешь, что еще должен настоящий мужчина? – вкрадчиво спрашивает Федор Павлович и, не дожидаясь ответа, замечает: – Держать слово и приходить вовремя. Сказал: «Буду в час» – значит, надо быть ровно в час, и ни минутой позже. Как думаешь, что бы было, если бы я опаздывал в операционную, а? Ты, к слову, задержался на… – часы вспыхивают льдом на запястье и снова исчезают под рукавом пальто, – пятьдесят семь минут. Нехорошо, Юрий.

– Да, папа. Ты прав, папа.

– Мы еще дома это обсудим, – усмехается Федор Павлович. – Мать, между прочим, обед приготовила, ждет тебя. Так что давай прощайся, и идем.

Юра быстро сжимает мои пальцы, шепчет затравленно: «Может, выйду ближе к вечеру». Больше всего на свете хочется его обнять и сказать, что все будет хорошо, но Федор Павлович не сводит с меня глаз – и мне становится так не по себе, что не могу шевельнуться.

Высокий серый мужчина и худой мальчик с опущенными плечами уходят прочь, а я снова остаюсь один на один со своими призраками.

Четыре, семнадцать, двадцать пять, четыре, семнадцать, двадцать пять, четыре, семнадцать, двадцать пять, четыресемнадцапять, чтресенадцать, чресендать.

На прилавке в Скворечнике лежат ноги в белых кедах, разрисованных черепами с горящими глазницами. Лиса меня не замечает, слишком увлечена видео на ноутбуке. Иду к полке с шоколадными батончиками, по привычке тайком разглядываю Лису, любуюсь издали хищной рыжиной волос, медальоном-ключом на шее, неоново-яркими тенями – и самой себе кажусь тусклой и невзрачной: не человек – тень.

Голос по ту сторону экрана рассказывает про наш лес.

Говорят, сойдешь с протоптанной дорожки – и земля начинает хрустеть под ногами: то там, то тут сереют кости-черепа.

Говорят, на месте леса когда‐то было кладбище, потом могилы разорили, и мертвецы переродились в деревья.

Говорят, у мертвецов есть хозяин. Приметит – поминай как звали.

Говорят, если повезет, если попросить как следует, если хозяин позволит – лес исполнит любое желание.

«Любое желание», – сердце бьется так быстро и громко, что закладывает уши. «Любое, любое, любое», – твердит радостный голос в голове.

Несу «Чудо» с орехами на кассу. Лиса неохотно выключает видео, пытается пробить – не выходит. Хмыкает:

– Видимо, сегодня не до чудес. – И пробует второй раз, а я считаю про себя до трех и быстро спрашиваю, чтобы не передумать:

– А ты бывала в лесу?

Лиса отвлекается от батончика, смотрит на меня – впервые на меня, а не сквозь:

– Никто в этом крейзи-царстве зомби никогда не спрашивал про лес, ты первая.

Ее лицо делается серьезным, почти суровым:

– А зачем тебе, малая? Только не говори, что сама туда собралась!

Во рту пересыхает, становится почему‐то стыдно, так стыдно, как будто я спросила о чем‐то гадком, о чем‐то взрослом и неприличном.

– Значит, так: запомни, а лучше выучи наизусть. Надо быть совсем отбитым, чтобы таскаться в лес. В лучшем случае тебя просто прибьет какой‐нибудь нарик, вот и сказочке конец. А в худшем… Короче, это место не для желторотиков вроде тебя, поняла, малая? Поняла, спрашиваю?

Разглядываю свое отражение в витрине. Призрачная девочка по ту сторону стекла напряженно смотрит на меня в ответ. Призрачная девочка уверена: если Лиса что‐то знает, надо выведать это у нее. Пусть злится, ругается, кричит – какая разница, если появился шанс спасти Катю?

– Правда, что лес может сделать что попросишь?

– Какая ты приставучая, малая, а! – Лиса вздыхает и неожиданно мягко добавляет: – Даже если лес выполнит твои хотелки – а ключевое тут «даже если», – за это придется заплатить, ясно тебе? За спасибо никто ничего не сделает.

– Чем платить? – хмурюсь.

– Поверь, ты не хочешь знать. Всё, хватит на сегодня: если обосрешься от страха, убирать мне. Держи свое «Чудо». Денег не надо, сегодня все чудеса бесплатно. А теперь иди куда шла.

На улице, вопреки совету Лисы, сворачиваю не налево, к подъездам, а направо, к Околесью, за которым темнеет и перешептывается лес. «Любое желание, любое, любое, любое».

Юра приходит почти сразу же после моего звонка. Не отговаривает, не спрашивает зачем и почему – ответ мы оба и так знаем, – только теребит задумчиво часы на запястье и затем уточняет тихо:

– Уверена?

– Уверена, – твердо отвечаю я.

Беремся за руки, вбегаем в лес как в ледяную воду – с разбега, с лихим и отчаянным «ааааааааа», захлебываемся колючей прохладой воздуха – почему тут так холодно? – бежим, бежим, бежим, пока не оказываемся на берегу реки. В прозрачной темноте воды змеятся водоросли. «Похоже на русалочьи распущенные косы», – шепчет Юра. Воздух мерцает предзакатным золотом, пахнет увядшим иван-чаем и мертвой травой, вокруг – тишина, как будто по соседству нет ни района, ни дороги, ни машин, и на километры вокруг – лес, один лес и больше ничего.

Встаем на колени и просим:

– Пожалуйста, спаси Катю! Если хочешь, забери нас – но спаси Катю!

– Шшшшшш, – шипит в ответ река.

– Шшшшшш, – шепчет ветер.

– Спаси! – повторяем снова, снова и снова, пока холод не начинает струиться по венам, пока мускулы не застывают один за одним и не превращаются в лед, пока не начинает двоиться в глазах, пока саднящее горло не пересыхает. Сколько мы так стоим? Пятнадцать минут, полчаса, больше? Не знаю: стрелки Юриных часов застыли.

– Спаси, спаси, спаси!

Над рекой серебрится туман, откуда‐то раздаются смех и бормотание, но прислушивайся не прислушивайся, слов не разобрать: голоса смяты ветром, теряются в приглушенных скрипах деревьев, шелесте облетающих листьев, звоне схваченной инеем травы. Небо темнеет, затягивается, клубится тучами, набухает дождем, вот-вот – и начнется гроза.

Надо уходить до разгара бури, пока еще видно дорогу назад. Пытаюсь встать – и не могу. Голова кружится, меня ведет – ощущение, что я на карусели, и она крутится все быстрее и быстрее, и сейчас меня стошнит, точно стошнит. Все вокруг растекается кляксами – и река, и небо, и высокий человек на другом берегу. Лица не разглядеть, глаз тем более, но кажется, будто его взгляд забирается морозом под кожу.

«Слышала про хозяина леса? Слышала, малая?» – посмеивается кто‐то голосом Лисы.

«Если он тебя приметил – поминай как звали», – шепчет на ухо.

«За исполнение любого желания нужно платить», – бормочет.

Боже, что я наделала! Зачем сюда пришла?!

– Пойдем, – поворачиваюсь к Юре и вскрикиваю. Его глаза – мутные и застывшие, как у мертвеца, лицо – серо-зеленое, из носа по синеватым губам и подбородку течет кровь. – Надо идти! Давай, идем, ну же! – трясу Юру за плечо, но он молчит, раскачивается из стороны в сторону, он и в сознании, и нет, кажется, еще чуть-чуть – и рухнет замертво.

«Поминай как звали, поминай как звали, как звали, как звали…»

Заставляю Юру подняться, закидываю его руку себе за плечо, и дыхание перехватывает от тяжести полуживого тела. Раз, два, три, четыре – давай, Жень, считай шаги, просто считай и ни о чем не думай – пять, шесть, семь – черт! – меня заносит. Врезаемся в дерево, раздается треск разбившегося стекла – видимо, это циферблат часов, – и мы падаем.

Кажется, я больше не смогу встать. Если я нужна лесу, если он хочет выпить меня до конца – может, пусть так и будет? Может, лучше не сопротивляться, может, лучше лечь и уснуть навсегда, напитать собой деревья, прорасти по весне иван-чаем, растечься цветочным шепотом над рекой?

Но я вижу, как Юрино лицо становится все бледнее и тусклее – и внутри разгорается злость. Юра здесь из-за меня, только из-за меня, – и я не прощу себя, ни живую, ни мертвую, если с ним что‐то случится. Ярость растекается веселым электричеством по мускулам, дает силы подняться. Заставляю Юру снова обнять меня за плечо и иду, иду, плачу – и все равно иду, пока не оказываюсь в Околесье.

Кто нас нашел, кто развел по домам – не помню, как я легла в кровать – тоже. Утром следующего дня просыпаюсь и чувствую себя так, будто выздоравливаю после долгой болезни. Взрослые смотрят беспокойно. Говорят, что мы с Юрой оба с самого утра «никакие», «чудные», «пришибленные», словом, мы не мы.

– Может, обследование сделать, железо проверить? Не могла же наша дочь вчера сама себя довести до такого состояния! – беспокоится папа.

– Гулять уходили нормальные, живые дети, вернулись полутрупы! Еще и часы угробили. Жень, ну что за свинство, а? Федор Павлович ругается, говорит, вещь дорогая, ценная, Юре на день рождения подарили! Никакого уважения к деньгам! – хмурится мама.

– Чем вы там накачались, прости господи? Что за дети пошли! – ворчит бабка.

– Юрочка еле до кровати доковылял, так головка болела. Бегаю всю ночь проверяю – грешным делом думаю, вдруг не дышит кояшым ⁴. Только под утро оклемался, – жалуется Юрина мама моей по телефону.

Папа весь день заваривает мне сладкий чай, читает стихи и рассказывает истории, но мне впервые сложно сосредоточиться на папиных рассказах. Я думаю только о Кате. Неужели все зря? Неужели лес не поможет? Неужели она не вернется? К вечеру, когда я почти теряю надежду, раздается телефонный звонок.

Кате стало лучше. Она возвращается домой.

Возвращается ко мне.

«Вернулась», – неоново горят красно-оранжевые розы в руках.

«Вернулась», – утреннее солнце такое яркое, что наворачиваются слезы.

«Правда вернулась?» – спрашивают Юрины глаза. «Вернулась, вернулась, вернулась», – одним взглядом отвечаю ему я и звоню в дверь. Тетя Света забирает розы, морщится – «у Катеньки от цветочного запаха может разыграться мигрень», – говорит разуваться, раздеваться и «хорошенько вымыть руки – вот так, с мылом, Юра, еще раз давай, Катеньке сейчас инфекции не нужны», не шуметь – «Катенька жаловалась с утра на головную боль», долго не задерживаться – «Катеньке нужен покой».

Катя лежит в пропахших больницей и ладаном сумерках, сереет осунувшимися щеками, но стоит нам встретиться взглядом, как ее глаза загораются родным изумрудным огнем. Сажусь рядом, переплетаю Катины холодные пальцы со своими, забываю про все запреты тети Светы, говорю, говорю, говорю и не могу остановиться. Рассказываю про Лису и лес, про Юру, про все, что с нами случилось у реки, а Катя вдруг перебивает и замечает как будто невпопад:

– Мама говорит, мне сейчас лучше не принимать много гостей – могу переутомиться. Осложнения после травмы и все такое.

Смущаюсь:

– Мы зайдем в другой раз. – И уже поднимаюсь, но Катя сжимает мою руку и переводит взгляд на Юру, мнущегося в дверях. Взгляд у нее стылый, ледяной, такой, что мне становится не по себе. Юра темнеет лицом и молча уходит. Слышу, как хлопает входная дверь.

Хочу сказать Кате, что она неправа. Юра мог бы не ходить в лес и не рисковать ради нее, он чуть не погиб – а значит, кровью искупил вину, как было написано в одной книжке про пиратов. Прогонять его после всего, что случилось, – подло, низко и неправильно.

Но Катя кладет голову мне на плечо, шепчет, как сильно скучала, как мечтала встретиться, как держалась в больнице только потому (и тем), что представляла себе день, когда мы снова увидимся, – и я молчу. Ненавижу себя – и все равно молчу.

Юра поймет, что я не могла огорчить Катю сейчас, не могла испортить момент. Должен понять.

Правда же?