Глава 2. Расследование коронера

Несколько минут я сидел, ослепленный внезапным потоком света, ворвавшимся в комнату из множества распахнутых окон. Постепенно, когда черты окружающего мира начали вырисовываться яснее, я почувствовал странные ощущения, те самые, которые испытал некогда под действием эфира: будто нахожусь сразу в двух мирах, в двух разных реальностях. Так и теперь мой разум раздвоился между двумя несовместимыми картинами: с одной стороны передо мной стоял великолепный дом с его роскошной обстановкой и следами вчерашней безмятежной жизни – раскрытым пианино, нотами на пюпитре, прижатыми дамским веером. С другой же стороны вокруг меня теснилась толпа нетерпеливых незнакомцев, чье присутствие среди этого блеска казалось немыслимым. Возможно, одной из причин этого чувства было необыкновенное великолепие комнаты, где я находился. Блеск атласа, отблески бронзы, мерцание мрамора поражали взор на каждом шагу. Но, думаю, главным источником моего смятения было сильное, почти тревожное впечатление от картины, висевшей на стене напротив. Это было очаровательное, лирическое полотно, вполне достойное кисти самого мечтательного из художников. Простая сцена: юная блондинка с голубыми глазами, в наряде эпохи Первой империи, стоит на лесной тропинке, оглядываясь через плечо на кого-то позади. Но в уголках ее кротких глаз, в едва заметной складке губ таилась легкая насмешка, нечто от кокетства – то самое живое, индивидуальное выражение, что делает картину почти одушевленной. Если бы не глубокое декольте платья, поднятая почти под мышки талия, коротко подстриженные на лбу локоны и безупречная линия шеи и плеч, я принял бы ее за портрет одной из мисс Ливенворт. А может быть, так оно и было. Я не мог избавиться от ощущения, что одна, если не обе племянницы мистера Ливенворта смотрят на меня глазами этой очаровательной блондинки с манящим взглядом. Это воображаемое сходство поразило меня с такой живостью, что я почти содрогнулся, глядя на нее и задаваясь вопросом, не знает ли это милое создание о том, что произошло в этом доме со вчерашнего счастливого дня, и если знает, то как она может стоять здесь, так приветливо улыбаясь.

И вдруг я осознал, что несмотря на уделенное этой картине внимание, я с таким же полным погружением наблюдал и за небольшой группой людей, окружавших меня. Я отметил, что лицо коронера – суровое, проницательное и сосредоточенное – так же отчетливо запечатлелось в моем сознании, как и этот прекрасный портрет или четкие и благородные черты статуи Психеи, сиявшей мягкой красотой из багряно задрапированного окна по правую руку от него. Да, даже разнообразные лица присяжных, теснившихся передо мной, большей частью обыденные и незначительные, подрагивающие фигуры взволнованной прислуги, скучившейся в дальнем углу, и еще более отталкивающий облик бледнолицего, потрепанного репортера, сидевшего за маленьким столиком и писавшего с какой-то жуткой жадностью, от которой у меня пробегал мороз по коже, – все это, каждое в отдельности, было столь же неотъемлемой частью развернувшейся передо мной странной сцены, как и великолепие обстановки, превращавшее их присутствие в кошмар дисгармонии и призрачной нереальности.

Я уже упомянул коронера. По счастливой случайности он был мне знаком. Я не только видел его прежде, но и нередко беседовал с ним. Его звали Хэммонд, и повсюду он слыл человеком необычайной проницательности, вполне способным с должным тактом и умением вести важное расследование. Учитывая мою заинтересованность, вернее, ту заинтересованность, которую я, по всей вероятности, должен был проявить в данном деле, я не мог не поздравить себя с удачей, что расследование поручено столь разумному коронеру. Что же касается присяжных, то они, как я уже намекал, мало отличались от любых других представителей подобного рода. Привлеченные наугад с улиц Пятой и Шестой авеню, они являли собой примерно тот же уровень среднего ума и благовоспитанности, какой можно заметить у случайных пассажиров городских экипажей. По сути, лишь один из них показался мне человеком, действительно заинтересованным в расследовании как таковом. Все же остальные, по-видимому, руководствовались при исполнении своего долга более простыми чувствами – состраданием и негодованием.

Первым свидетелем был вызван известный хирург с Тридцать шестой улицы, доктор Мэйнард. Его показания касались характера раны, обнаруженной на голове убитого мистера Ливенворта. Поскольку некоторые изложенные им обстоятельства, вероятно, окажутся важными для нашего повествования, я приведу краткое изложение его слов.

Начав с краткого рассказа о себе и о том, как один из слуг вызвал его в дом, доктор сообщил, что, прибыв на место, он обнаружил покойного лежащим на кровати в передней комнате второго этажа. Кровь запеклась вокруг раны от пистолетного выстрела в затылке, а само тело, по-видимому, было перенесено туда из соседнего помещения спустя несколько часов после смерти. Это была единственная рана, найденная на теле покойного. Пуля находилась в мозгу: войдя у основания черепа, она прошла косо вверх и сразу поразила продолговатый мозг, вызвав мгновенную смерть. Сам способ, каким пуля проникла в мозг, показался доктору заслуживающим особого внимания, поскольку он обусловливал не только мгновенную, но и совершенно безмолвную смерть. Далее было отмечено, что по положению раны и направлению пули было совершенно очевидно, что выстрел не мог быть произведен самим погибшим, даже если бы состояние волос вокруг отверстия само по себе не доказывало, что выстрел был сделан с расстояния примерно в три-четыре фута. Более того, учитывая угол, под которым пуля вошла в череп, становилось ясно, что покойный не только сидел в момент выстрела – факт, не вызывавший никаких сомнений, – но и был занят каким-то делом, заставлявшим его наклонить голову вперед. Ибо, если бы пуля вошла в голову человека, сидящего прямо, под наблюдаемым здесь углом в сорок пять градусов, пистолет пришлось бы держать не только очень низко, но и в весьма необычном положении. Тогда как при наклоненной вперед голове, как, например, во время письма, человек, держащий пистолет естественным образом, со согнутым локтем, мог бы без труда пустить в голову в мозг под именно таким углом.

На вопрос о состоянии здоровья мистера Ливенворта хирург ответил, что покойный был вполне здоровым на момент смерти. Однако, будучи не его лечащим врачом, он не может этого утверждать без дальнейшего обследования. На замечание одного из присяжных доктор добавил, что не видел ни пистолета, ни иного оружия, лежащего на полу или вообще где бы то ни было в обеих упомянутых комнатах. Здесь я могу добавить то, что он сообщил позднее: исходя из расположения стола, стула и двери позади покойного, убийца должен был стоять прямо на пороге узкого прохода, ведущего в соседнюю комнату. Кроме того, поскольку пуля была малого калибра и выпущена из нарезного ствола, а потому особенно подвержена отклонениям при прохождении через кости и ткани, хирургу представлялось очевидным, что жертва не сделала ни малейшей попытки поднять или повернуть голову в момент нападения. Ужасный вывод напрашивался сам собой: походка нападавшего была знакома пострадавшему, а его появление в комнате было либо известно, либо ожидаемо.

Когда показания врача были окончены, коронер поднял пулю, лежавшую перед ним на столе, и некоторое время задумчиво перекатывал ее между пальцами. Затем, вынув из кармана карандаш, он быстро нацарапал несколько строк на клочке бумаги и, подозвав к себе полицейского, тихо отдал ему какое-то распоряжение. Полицейский, взяв записку, на мгновение взглянул на нее, затем схватил шляпу и вышел из комнаты. Еще через секунду за ним захлопнулась парадная дверь, а дикий крик толпы мальчишек снаружи возвестил о его появлении на улице. Сидя на своем месте, я хорошо видел угол дома и заметил, как полицейский остановился там, окликнул извозчика, поспешно сел в экипаж и исчез в направлении Бродвея.

Глава 3. Факты и выводы

Переведя взгляд вновь на комнату, где находился, я увидел, что коронер, надев пару весьма внушительных золотых очков, просматривает какие-то записи.

– Здесь есть дворецкий? – спросил он.

В тот же миг из группы слуг, столпившихся в углу, выступил и предстал перед присяжными интеллигентного вида, хотя и несколько самодовольный ирландец.

– Ага, – подумал я, заметив его аккуратные бакенбарды, спокойный взгляд и почтительно-внимательное, но отнюдь не заискивающее выражение лица, – вот образцовый слуга, который, по всей вероятности, окажется и образцовым свидетелем.

И я не ошибся. Дворецкий Томас во всех отношениях был одним из тысячи, и прекрасно это сознавал. Коронер, на которого он, как и на всех присутствующих, произвел столь же благоприятное впечатление, без колебаний приступил к допросу.

– Вас зовут Томас Догерти, если не ошибаюсь?

– Совершенно верно, сэр.

– Сколько времени вы состоите на нынешней службе?

– Пожалуй, года два, сэр.

– Вы тот человек, который первым обнаружил тело мистера Ливенворта?

– Да, сэр, я и мистер Харвелл.

– А кто такой мистер Харвелл?

– Личный секретарь мистера Ливенворта, сэр, тот, кто вел его переписку.

– Хорошо. В какое время дня или ночи вы сделали это открытие?

– Рано, сэр. Сегодня утром, около восьми.

– И где именно?

– В библиотеке, сэр, примыкающей к спальне мистера Ливенворта. Мы взломали дверь, так как тревожились из-за того, что он не вышел к завтраку.

– Вы взломали дверь? Значит, она была заперта?

– Да, сэр.

– Изнутри?

– Этого я сказать не могу, ключа в замке не было.

– В каком положении находился мистер Ливенворт, когда вы его впервые увидели?

– Он не лежал, сэр. Он сидел за большим столом посреди комнаты, спиной к двери спальни, наклонившись вперед и опершись головой на руки.

– Как он был одет?

– В вечерний костюм, сэр, в том самом виде, в каком он вышел из-за стола накануне.

– Были ли в комнате какие-нибудь следы борьбы?

– Нет, сэр.

– Было ли на полу или на столе какое-либо оружие?

– Нет, сэр.

– Появились ли у вас основания предполагать попытку грабежа?

– Нет, сэр. Часы и кошелек мистера Ливенворта находились при нем, в карманах.

На вопрос о том, кто находился в доме в момент обнаружения тела, он ответил:

– Молодые леди – мисс Мэри Ливенворт и мисс Элеонора, мистер Харвелл, кухарка Кейт, горничная Молли и я сам.

– Обычный состав домочадцев?

– Да, сэр.

– Теперь скажите, на ком лежит обязанность запирать дом на ночь.

– На мне, сэр.

– Вы заперли его вчера, как обычно?

– Да, сэр.

– А кто отпер его сегодня утром?

– Я, сэр.

– В каком виде были двери и окна?

– В точности в таком, в каком я их и оставил.

– То есть ни одно окно не было открыто и ни одна дверь не была отперта?

– Нет, сэр.

К этому времени в комнате воцарилась такая тишина, что, казалось, можно было услышать падение булавки. Уверенность в том, что убийца – кем бы он ни был – не покидал дом, по крайней мере до тех пор, пока его не открыли утром, тяготела над умами всех присутствующих. Хоть я и был заранее осведомлен об этом обстоятельстве, а не мог не испытать волнения, услышав его столь ясно сформулированным. Повернувшись так, чтобы видеть лицо дворецкого, я стал всматриваться в него, пытаясь уловить какой-нибудь скрытый признак того, что столь уверенные слова были сказаны лишь для прикрытия собственной небрежности. Но его облик оставался откровенным и спокойным и стойко выдерживал все сосредоточенные взгляды в комнате.

На вопрос, когда он в последний раз видел мистера Ливенворта живым, дворецкий ответил:

– Вчера за ужином.

– Однако кто-то из вас видел его и позднее?

– Да, сэр. Мистер Харвелл говорит, что видел его около половины одиннадцатого вечера.

– В какой комнате вы спите?

– В небольшой, на цокольном этаже, сэр.

– А где ночуют остальные члены дома?

– В основном на третьем этаже, сэр. Дамы – в больших задних комнатах, а мистер Харвелл – в маленькой передней. Девушки-служанки спят еще выше.

– Значит, на одном этаже с мистером Ливенвортом никого не было?

– Нет, сэр.

– В котором часу вы легли спать?

– Думаю, около одиннадцати.

– Слышали ли вы в доме какой-нибудь шум до или после этого времени?

– Нет, сэр.

– Стало быть, сегодняшнее открытие было для вас полной неожиданностью?

– Да, сэр.

Когда дворецкого попросили дать более подробный отчет об обстоятельствах этого открытия, то он сообщил, что до тех пор, пока мистер Ливенворт не явился к завтраку после звонка колокольчика, в доме и не возникало подозрений, что произошло что-то неладное. Даже тогда они некоторое время выжидали, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Однако минуты шли одна за другой, а мистер Ливенворт все не появлялся, и мисс Элеонора встревожилась. Наконец она вышла из комнаты, где подавали завтрак, сказав, что пойдет посмотреть, в чем дело, однако вскоре вернулась в сильном испуге, сообщив, что стучала в дверь дяди и даже звала его, но ответа не получила. Тогда сам дворецкий и мистер Харвелл поднялись наверх, вместе попробовали открыть обе двери библиотеки и, обнаружив, что они заперты, взломали одну из них, где и нашли мистера Ливенворта – как он уже и говорил, сидящим за столом, мертвым.

– А дамы?

– О, они последовали за нами и вошли в комнату, и мисс Элеонора лишилась чувств.

– А другая – мисс Мэри, кажется, так ее зовут?

– Я не помню. Я был так занят тем, что носил воду, приводя в чувство мисс Элеонору, что не обращал внимания, что происходило со второй леди.

– Хорошо. А через какое время мистера Ливенворта перенесли в соседнюю комнату?

– Почти сразу же, сэр, как только мисс Элеонора пришла в себя, а это случилось едва вода коснулась ее губ.

– Кто предложил перенести тело?

– Она, сэр. Как только мисс Элеонора встала, то подошла к нему и, взглянув, содрогнулась, а затем, позвав меня и мистера Харвелла, велела перенести тело мистера Ливенворта и положить на кровать, а также послать за доктором – что мы и сделали.

– Подождите, леди пошла с вами, когда вы направились в другую комнату?

– Нет, сэр.

– Что же она делала?

– Осталась у стола в библиотеке.

– Чем была занята?

– Не могу сказать, она стояла ко мне спиной.

– Как долго мисс Элеонора там оставалась?

– Когда мы вернулись, ее там уже не было.

– Не было у стола?

– Вообще в комнате.

– Хм! А когда вы увидели мисс Элеонору снова?

– Почти сразу. Она вошла в библиотеку, когда мы выходили.

– Было ли что-нибудь у нее в руках?

– Не обратил внимания, сэр.

– Вы не заметили, исчезло ли что-нибудь со стола?

– Мне и в голову не пришло смотреть, сэр. Стол меня не интересовал. Я думал лишь о том, чтобы поскорее привести доктора, хотя и понимал, что это бесполезно.

– Кто остался в комнате, когда вы покинули ее?

– Кухарка Молли, сэр, и мисс Элеонора.

– Но не мисс Мэри?

– Нет, сэр.

– Хорошо. Есть ли у присяжных вопросы к этому человеку?

В тот же миг почтенная коллегия оживилась.

– Я хотел бы задать парочку, – воскликнул худощавый, суетливый человечек с изможденным лицом, которого я прежде уже замечал беспокойно ерзающим на месте, словно с трудом сдерживавшим сильное, но до сих пор подавляемое желание вмешаться в ход слушания.

– Пожалуйста, сэр, – ответил Томас.

Но присяжный замешкался, переводя дух, и крупный, явно самодовольный мужчина, сидевший по правую руку от него, воспользовался этим и заговорил властным голосом, словно требуя внимания:

– Вы говорите, что служите в этом доме уже два года. Можно ли сказать, что это была, так сказать, дружная семья?

– Дружная?

– Ну, любящая, в хороших отношениях друг с другом. – И присяжный приподнял длинную, тяжелую цепочку от часов, свисавшую поперек его жилета, словно и она, наряду с ее владельцем, имела право на обстоятельный и взвешенный ответ.

Дворецкий, возможно, поддавшись впечатлению от его манер, тревожно оглянулся вокруг.

– Да, сэр, насколько мне известно.

– Молодые леди были привязаны к своему дяде?

– О да, сэр.

– И друг к другу?

– Ну… да, полагаю. Мне не пристало судить.

– Вы полагаете. Есть ли у вас причины думать иначе? – И он обвил цепочку вокруг пальцев, словно желая удвоить и ее внимание, и свое собственное.

Томас на мгновение заколебался. Но как раз в ту минуту, когда собеседник собирался повторить вопрос, он выпрямился, приняв официальную позу, и ответил:

– Нет, сэр.

Присяжный, при всей своей самоуверенности, по-видимому, уважил сдержанность слуги, отказавшегося высказывать мнение по столь деликатному вопросу, и, удовлетворенно откинувшись назад, жестом дал понять, что больше вопросов не имеет. Тут же упомянутый ранее взволнованный человечек подался вперед, к самому краю стула, и на этот раз без малейшего колебания спросил:

– В котором часу вы отперли дом сегодня утром?

– Около шести, сэр.

– А теперь скажите, мог ли кто-нибудь покинуть дом после этого времени без вашего ведома?

Томас бросил несколько тревожный взгляд на своих товарищей по службе, однако ответил сразу и, по-видимому, без всякого утаивания: