Электричка подъезжала к станции московского метро Новослободская. Впереди меня ждала пересадка на Серпухово-Тимирязевскую линию и дальше на автобус до родного города. Вера не очень обрадовалась, когда я ей сказал, что мне надо уехать к родителям, но ничего, потерпит: надо же привезти ключи от деревенского дома, в этом году я точно в Бурыкино больше не поеду. Я подошел к выходу. Передо мной стоял парень, и я не мог понять, выходит он или нет. Я вперился ему в затылок, почему-то мысленно задав вопрос:

– «Парень, ты выходишь?»

Парень закивал и почесал ухо. Мне это показалось забавным. Я повторил.

– «Парень, ты выходишь?»

Парень поправил лямку сумки и рявкнул в ответ:

– Да выхожу я, выхожу!

От неожиданности я отшатнулся назад.

– Смотри, куда прешь! – раздался сзади грубый мужской голос, и мне в спину уперся чей-то кулак.

Я вышел. Вокруг меня кишела людская толпа, а я стоял как истукан посередине станции и не мог пошевелиться. Никак не мог осознать, что же сейчас произошло. Навстречу мне, сгорбившись, шла маленькая худая женщина слегка за пятьдесят в бело-рыжем платке и синей куртке. Она тащила за собой тяжелый тюк, вызывая жалость у прохожих. Я посмотрел на нее в упор и отчетливо услышал у себя в голове женский голос: «…Какой же козел, эх, и какой же козел! Я ведь знала, что он туда не просто так шастает…». Повернувшись направо, я увидел неопрятного вида пузатого мужика в кожаной куртке с озадаченным видом: «Зарплата будет через два дня, где же мне взять денег-то? Может, у Ленки занять?» Рядом с матерью шел ребенок того же возраста, что и моя Аришка. В голове четко отпечатались его мысли: «…Мама не купит, сто пудово, надо попросить у Кости поиграть, может, даст…». Только мне пришла мысль, что же будет, если я одновременно начну слышать всех, как в мое сознание хлынул мощный поток мыслей всех проходящих мимо людей. Женские, мужские, детские голоса заполонили мою голову, оглушая и сводя меня с ума. Я схватился за голову и закрыл уши, но, конечно же, мне это не помогло. Меня начало мутить, и я присел на корточки.

– Вам помочь? – ко мне подошел худощавый милиционер.

В ту же секунду все прекратилось. Я отдышался и поднял глаза на подошедшего:

– Спасибо, мне просто стало плохо. Но уже все хорошо. Спасибо!

Милиционер кивнул и пошел дальше. Я встал, отряхнулся и хотел было идти в сторону перехода на другую станцию, когда увидел стоящего на краю платформы парня в красной куртке с цифрами 96 на спине и черной шапке набекрень. Он стоял совсем близко к краю и раскачивался. То ли пьяный, то ли самоубийца. Я услышал, что электропоезд уже совсем рядом. Побежал, чтобы схватить его и оттолкнуть. Парень был всего в метрах семи от меня, когда он повернул голову направо и шагнул. Моя вытянутая рука схватила воздух. Люди на станции закричали. Раздался визг тормозов состава. В следующее мгновение в меня врезались два высоких несуразных подростка, полностью перегородив мне весь обзор. Даже не извинившись, они продолжили свой путь, открыв моим глазам абсолютно пустую платформу. Никаких признаков произошедшей трагедии, будто это все было лишь мороком. Стоявший в ожидании электропоезда старик посмотрел на меня, как на умалишенного. Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Да что же это такое со мной происходит?! – прошептал я сам себе под нос.

Мне казалось, что я сказал это совсем тихо, однако стоящая рядом сгорбленная старушка ухмыльнулась и, вытянув корявый указательный палец вверх, ответила на мой риторический вопрос:

– Бесы тебя водят, вот что.

Я развернулся и зашагал к переходу: еще немного – и я опоздаю на шестичасовой автобус. Я слился с общим потоком, безнадежно пытаясь всех обогнать, когда за моей спиной раздался визг тормозов и послышались крики людей. Я встал как вкопанный. Кто-то сзади налетел на меня, выругавшись. Я развернулся и побежал обратно к платформе. Сердце застучало в бешеном ритме, лоб покрылся испариной, а ладони вмиг стали мокрыми.

– Что случилось? – спросил я у первого попавшегося прохожего.

– Да парень под состав сиганул, – ответил мне кто-то.

– Как он выглядел? Какого цвета была куртка? – уточнил я.

– Красная. Красная куртка была, с номером каким-то на спине. Эх, глупые, глупые люди, все торопятся на тот свет, своей жизни не ценят. Не понимают…

Мое дыхание сперло. Я начал пятиться назад. Моя голова как-то сама повернулась направо. Там стояла все та же старуха. Кривая улыбка, обнажая гнилые зубы, расползлась по ее лицу, словно кто-то невидимый дергал за ниточки, привязанные к уголкам ее рта:

– Бесы! Бесы всех вас крутят! Скоро он совсем твою душу сожрет, ничего не оставит.

Я зашагал прочь.

***

– И вот теперь я выпадаю из собственной жизни на целые месяцы… и годы, – продолжил я изливать душу батюшке.

Он задумчиво погладил свою бороду.

– Вот сегодня какое число? – спросил я у него.

– Второе.

– А месяц?

– Декабрь.

– А я помню, что март был, понимаете? Март!

– Креститься тебе надо, сын мой. Бесы издавна зарятся на душу человеческую. Кто слаб верой, того они и мучают пуще всех. Ты вот, сынок, давно Библию-то открывал?

Я задумался. Открывал как-то. Читал Ветхий Завет. Помню, сделал вывод, что бог был великим политиком, раз в Библии описываются разные исторические события с такой детальностью, которой от современных СМИ и ждать не приходится. Помню, что Иисус воскрес на Пасху. Что Пасха была еще до Христа и означает она «прохождение мимо», когда евреи, живя на земле египетской, мазали двери своих домов кровью агнца, чтобы кара Господня не забрала их детей. И я еще смеялся, что не все христиане знают это, и что мало кто из них знает, почему яйца в этот день красят в красный цвет. Кровавая религия: насаждалась мечом и огнем. И вообще, Ветхий Завет передран с эпоса «Сказание о Гильгамеше», а само христианство – с зороастризма. Обновленная версия, так сказать. Что-то начало медленно распаляться во мне, но я решил оставить свои еретические измышления при себе, ведь впервые за долгое время я имел необычайную возможность открыться перед кем-то, рассказать о том, что меня мучает.

– Давно не открывал, батюшка, – соврал я.

Он ухмыльнулся, словно распознав ложь, и произнес:

– Отцом Михаилом меня звать. А тебя?

– Демьян.

– Демьян, а ты помнишь, после чего твои провалы в памяти начались?

Глаза отца Михаила сузились, он провел рукой по окладистой бороде.

Я напряг память. Помню, вышел на новое место работы, тогда и начал слышать мысли других. Провалы начались вскоре после этого.

– Может быть, ты какую-то вещь находил? – пытался помочь отец Михаил.

– Да нет, вроде, – поспешил я с ответом, а сам взялся вспоминать…

***

…Я всегда любил ездить в деревню. Мне нравилось работать на свежем воздухе и слушать пение птиц. Родная земля предков мне придавала сил, излечивала, наполняла душу спокойствием. Город душил меня своим бетоном и асфальтом, и только на природе я чувствовал себя по-настоящему человеком, частью этого мира.

В тот день я разбирал вещи во дворе, где раньше держали овец. Старый, давно почивший инструмент предстояло выкинуть, а годный – очистить от грязи. Барахла во дворе оказалось немерено. Все нужно было отсортировать и определить дальнейшую судьбу этих вещей. Вдруг на пороге показался сосед, дед Пантелей. Правый подол рубахи заправлен в вытянутые на коленях кальсоны, а из дырки в домашнем тапочке проглядывал серый носок:

– Привет, дорогой. Не подсобишь колодец почистить? А то совсем черт-те чем там зарос.

Я вытер руки о подол рубахи и пошел за ним.

На заднем дворе стоял старый колодец, срубленный из дерева. Сколько ему было лет – неизвестно. Я еще мальчишкой был, а он уже тогда старым считался.

– Я всю воду вычерпал, а залезть туда силов не хватат. Старость не в радость. Подсоби, – Пантелей подставил мне лестницу и приготовил ведро со скребком и тряпкой.

– А фонаря-то у тебя нет? Тут темно, не видно ни черта, – спускаясь вниз, спросил я соседа.

– Уже бегу, золотой мой! – подорвался Пантелей, обрадовавшись подмоге.

Через некоторое время он вернулся, держа в руках фонарик.

Я опустился на дно и принялся сгребать со стенок осклизлый жижеподобный налет.

– Поднимай! – крикнул я ему, отправляя очередное ведро с гущей наверх.

Пантелей начал крутить ручку колодца, и ведро, покачиваясь, поплыло вверх, навстречу свету. И тут я заметил, как что-то блеснуло у меня под ногами. Свет фонарика выхватил кусок какого-то узорчатого металла. Нагнувшись, я достал с илистого, уже начавшего медленно заполняться водой дна колодца небольшую резную монетку.

– Опускаю! – крикнул Пантелей, и ведро пошло вниз.

Я сунул монетку в карман, успев лишь пальцем снять с нее слой грязи.

***

– Ну не находил, значит, не находил, – отец Михаил ударил себя по бокам. – Был бы ты обычный человек, отправил бы тебя попоститься, молитвы почитать, причаститься. Но не буду я тебя томить, не успеешь ты все это сделать. Проторил бес дорогу в душу твою. Крестить тебя надо и как можно скорее. Идем.

Отец Михаил махнул мне рукой, зовя меня наверх, на второй этаж церквушки. Деревянные продавленные ступени скрипели под тяжестью моего веса. Узкие стены коридора начали давить на меня с обеих сторон, заставляя подумывать о бегстве. Я заволновался. Может, это я зря, и мне надо к психиатру?! Отец Михаил обернулся на меня, грозно подняв бровь, словно услышал мои трусливые мысли. А я вот его не слышал. С тех пор, как я начал проваливаться в темноту, все прежние спецэффекты кудо-то пропали. Я теперь не слышу чужие мысли, не предвижу события и больше не обладаю той сверхсилой…

***

Четырьмя годами ранее…

Было раннее зимнее утро обычного буднего дня. Мороз стоял вот уже неделю, а то и больше. Я пришел на остановку вместе с Верой, чтобы сесть на троллейбус, которой должен был отвезти меня на работу. Рядом топтался школьник лет двенадцати с огромным синим рюкзаком на спине, туго набитым учебниками. Он то и дело подходил к краю дороги и выглядывал, не едет ли троллейбус. Кто-то переминался с ноги на ногу, замерзая. Вера активно размахивала руками в бежевых шерстяных варежках, описывая, как на дне рождения ее начальника тот напился и начал вытворять разные непристойности со своей секретаршей. Из ее рта шел пар. Минус двадцать пять градусов румянили ее щеки. Я поднял глаза на заиндевевшие провода. Не колышутся. Значит, троллейбус не едет. Я стал рассматривать Верино лицо: какая же у меня красивая жена – первые морщины слегка тронули ее лоб и глаза, но они лишь еще больше придавали ей шарма. Прядь светлых волнистых волос выбилась из-под шапки.

Вдруг я услышал громкий звук удара и увидел, будто в замедленной съемке, как за спиной Веры «Буханка» переворачивается и летит в остановку. Я оттолкнул Веру, затем школьника, который стоял на поребрике. Когда я убедился, что мальчишка валяется в сугробе на безопасном расстоянии, я посмотрел на Веру. Она кричала, прижав ладони к лицу, на котором застыла гримаса ужаса. Я повернул голову в сторону дороги: «Буханка» летела колесами вперед, и до меня ей оставалось метра три. Я выставил обе руки вместо того, чтобы закрыться от удара. Затем я почувствовал, как мои руки коснулись холодной стали. Ударная волна передалась моим рукам, в которых она и завязла, точно муха в желе. На остановке воцарилась тишина. Машина замерла и лишь крутящиеся колеса разбивали всеобщее оцепенение.

Вера подбежала ко мне и прижалась, обнимая. Школьник так и сидел в сугробе, хлопая глазами. Остальные люди выдохнули разом. Какой-то парень подошел ко мне:

– Слышь, мужик! Я че-то так и не понял, что это было?!

– Да я т-тоже не понял, – смутился я.

К остановке подъехал троллейбус.

***

Небольшая уютная комната была наполнена светом лампад, создавая атмосферу благодати. Приятный запах ладана висел в комнате, слегка дурманя голову. Отец Михаил пригласил меня подойти к купели, стоящей в центре комнаты, и раздеться до трусов.

– А крестик-то! А крестик-то нужен! – засуетился батюшка, всплеснув руками. – Я сейчас, обожди тут.

Отец Михаил вперевалочку побежал вниз, а я остался стоять в одних трусах, рассматривая скромное убранство священной комнаты. Дева Мария и Иисус Христос снисходительно смотрели на меня с огромных икон, установленных почти под потолком. В их взгляде читалось человеколюбие и сострадание. Меня преисполняло спокойствие и миролюбие. Из окна открывался вид во двор, где женщина с монахами чистили дорожки от снега. Один из монахов разогнулся и глянул в мою сторону: его голубые глаза выглядели настолько чистыми, словно они принадлежали святому.

Прошло минут пятнадцать или двадцать, а отца Михаила все не было. Колючие мурашки забегали по моему телу. И вместе с холодом в меня начала проникать темнота. Следом за ней пришла и злость. С каждой секундой она все больше и больше заполняла меня, словно сосуд – змеиным ядом. Мне стало душно и тесно в этом убогом маленьком помещении на втором этаже церкви, я с трудом себя сдерживал, чтобы не сбежать. Меня начал бить озноб. Свет от лампад, ставший вдруг почему-то ярким, резал мне глаза, а запах ладана забивался в ноздри и вызывал раздражение. Глаза начали слезиться. Меня одолевало желание разнести здесь все. Я взглянул на иконы: лики Девы Марии и Иисуса Христа вдруг показались мне приторно-слащавыми, какими-то наигранными. Их взгляд стал высокомерным, а губы скривились в улыбке, скорее напоминающей оскал. И тут я уловил едва заметный запах сероводорода, который перебивал запах ладана.

На лестнице послышались шаги отца Михаила. Темнота, будто испугавшись его, отступила, спряталась в закоулки моей души.

– Батюшка, у вас канализация прохудилась…

Отец Михаил метнул на меня тревожный взгляд, ничего не ответил, взял Библию в руки и начал читать молитвы…

Когда я рассказал Вере, что крестился, она посмотрела на меня, как на безумца. Я показал ей простенький крестик на черном гайтане. Она улыбнулась и спросила:

– И кто же твой крестный?

Я растерялся. А ведь и правда, никто. А если из-за этого обряд не сработает? Мне стало страшно. И стыдно, что я не позвал ее на столь важное действо.

– Вера, почему у нас пахнет канализацией? – я решил сменить тему, учуяв запах сероводорода.

Она пожала плечами:

– У нас уже давно так пахнет.

Я открыл книжицу, которую мне дал батюшка Михаил по случаю крещения, и тут темнота снова накрыла меня. Но это уже было не так, как в прошлые разы. Мне показалось, что внутри меня разросся сжигающий мою плоть огонь.

***

Я очнулся в темноте, в нашей квартире. Рука сжимала рукоятку кухонного ножа, занесенного над Верой. Ужас костлявыми пальцами взъерошил мои волосы на голове. Жена спала, едва прикрывшись одеялом. Меня прошиб холодный пот. Я опустил нож. Он выпал из расслабившейся руки и с грохотом ударился об пол. Вера вздрогнула и открыла глаза.

– Что такое? – она смотрела на меня сонным взглядом.

Вера увидела нож, валяющийся на полу, и на ее лице проступила тревога, испещрив его морщинами. Она сжалась в комок, укутавшись в одеяло. Я уловил страх, исходящий от нее. Мне казалось, будто я могу потрогать эту серо-желтую субстанцию, разреженную в воздухе. Стоит мне открыть рот, и она вольется мне в горло, наполняя его кисловато-горьким привкусом.

Я поднял нож и молча побрел на кухню. Ну а что я мог сказать ей? Заварил себе чай и сел, тупо уставившись на коричнево-оранжевую горячую воду с плавающими чаинками на дне. Вера тенью скользнула в туалет.

Как я мог до такого дойти? Да что же такое со мной творится?! Стыд, страх, отвращение к самому себе и ужас от происходящего поглотили меня, закрутили в тошнотворно-сероводородном хороводе. Этот дурманящий мерзкий запах по-прежнему стоял в квартире. Надо попросить Веру вызвать коммунальщиков, пусть проверят канализацию.

Как же мне смотреть ей в глаза, если я не помню даже того, что делал вчера? Я потрогал крестик на шее: висит, ничего необычного. Кто-то из знакомых мне сказал, что сверхспособности могут открываться при поднятии кундалини, только вот, что от этого может вышибать память, никто не слышал. У Веры вроде бы был знакомый психиатр, может, стоит все же доехать до него… Хорошо, что Аришки нет, осталась у бабушки с дедушкой. Милая моя дочка, если бы она знала, как я скучаю по ней.

Вера промелькнула в коридоре. Я встал, пошел к плите и взял чайник, чтобы добавить горячей воды в чай. На полпути к столу я заметил, как за окном в темноте снуют какие-то крохотные огоньки. Я приблизился к стеклу, чтобы разглядеть их. Мне показалось, что они летают над лесом и словно играют в салочки. Я решил, что это светлячки, и перевел фокус на свое отражение в окне. Чайник с грохотом упал на ногу, ошпарив меня водой: со стекла на меня смотрело чужое лицо с колким взглядом и тонкими, изогнутыми в акульей улыбке губами.

– Господи, да мы будем сегодня спать или нет? – из комнаты раздался раздраженный голос Веры.

Дрожащими руками я поднял чайник и вернул его на плиту. Сердце билось о грудную клетку, словно зверь, угодивший в силки. Снова нехотя поднял глаза и посмотрел на свое отражение: нет, это я. Обычный я.

– Показалось, вот же! – произнес я вслух, ухмыляясь.

– Тебе не показалось! – вдруг услышал я мужской зычный голос.

Я резко выпрямился и огляделся по сторонам. Никого. Меня словно окунули в ванну со льдом. И вдруг я все понял. «Жучки»! В моей квартире стоят «жучки», и ребята с ментовки с прошлой работы наблюдают за мной и слушают! Оттуда, с того отдела, никто не уходит просто так, я помню, Степаныч рассказывал…

Где же они могут прятаться? Я обшарил окно и дверные проемы. Пусто. Ну ничего, вызов брошен, я найду их! Залез в шкаф и попытался пошарить там рукой, но тещин сервиз, подаренный нам на свадьбу, не пускал мою кисть. Я осторожно вытащил его, но одна из чашек отчаянно закачалась, забалансировала, точно неопытная балерина на одной ноге, и, ударившись об пол, вдребезги разлетелась. Я буквально ощутил, как Вера напряглась, преисполнившись раздражением, которое того и гляди могло прорваться, разрушив мощную плотину нечеловеческого терпения.

И тут я услышал мужской смех. Кто бы ни был его обладателем, он издевался надо мной. Я не выдержал и начал вытаскивать тарелки, чашки и прочую посуду одну за другой из всех шкафов. Смех усилился, достигнув апогея. Нарочито глумливый, он отражался эхом внутри моей черепной коробки. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и я сойду с ума. Тарелки разлетались по полу кухни, разбиваясь и превращаясь в фарфоровую крошку. «Ибо прах ты и в прах возвратишься…» – услышал я снова тот же голос.

Я стоял перед пустыми шкафами с раззявленными дверками и не мог понять, где же могли прятаться эти чертовы «жучки».