Заварив чаю, я сел за кухонный стол и стал думать, что же мне делать. Взгляд упал на пол. Прожженный линолеум. Огромное пятно чернело посреди кухни. Что же здесь происходило? Вера, наверное, в бешенстве. Она всегда щепетильно относилась к нашему пусть и недорогому, но все же свежему ремонту. Может быть, все же стоит попросить Веру показать меня психиатру? А если меня упекут в психушку, и я проведу там всю оставшуюся жизнь?! Я уставился на чашку, размешивая ложкой сахар и гоняя мысли по кругу вслед за чаинками. В замочной скважине послышался скрежет. Я взглянул на часы: пятнадцать десять. Если только Аришка, значит, сегодня будний день, и она пришла со школы. Если Аришка с Верой, значит, выходной, и они пришли от бабушки с дедушкой. Я напряг слух. Обе. Выдохнул. Есть шанс, что с работы меня еще не выгнали. Может быть, все не так и плохо… Я вышел в коридор встретить их. По испуганному лицу Веры пробежала тень улыбки.

***

Мы сидели и смотрели телевизор так, словно ничего и не было. Аришка торчала на кухне, наверное, делала уроки. Отличница моя. Надо хоть спросить, как у нее дела. Не помню, когда в последний раз вообще говорил с ней. Раньше мы часто любили по вечерам засесть на кухне и за жареньем картошки с кабачками по долгу беседовать обо всем на свете.

Я все думал, как мне стоит начать разговор с Верой, да и вообще, стоит ли. Что я ей скажу? Спрашивать о том, что происходило все это время, мне было унизительно и отчасти немного страшно. Я решил, что завтра утром схожу в библиотеку и поищу информацию про психические отклонения. Ведь все происходящее со мной должно иметь разумное объяснение.

– Как ты? – наконец заговорила Вера, когда очередная вечерняя мыльная опера прервалась на рекламу.

Она была спокойна и дружелюбна. Может, все действительно не так уж плохо?! Разбитая раковина всплыла перед глазами и резанула мою и без того сжавшуюся от стыда совесть.

– Вер, я завтра схожу куплю раковину и поставлю, – извиняющимся тоном сказал я.

– На какие деньги ты купишь? – Вера потупила взгляд.

– Прости, я забыл, а какое сегодня число?

Я старался как можно более обыденно задать этот так сильно волновавший меня вопрос. Видимо, мне это удалось.

– Зарплата будет послезавтра. А сегодня Восьмое марта, – Вера встала, – пойду чайник поставлю, хоть чаю с тортом попьем.

Какая же я скотина! Даже не поздравил. Я рванул за ней на кухню. Она что-то капала в мою кружку с чаем из какого-то маленького темного пузырька. Я почувствовал, как мою грудь разрывает от бешенства, словно какое-то первобытное существо очнулось ото сна. К голове начало подступать что-то темное, и я снова провалился во тьму.

***

Я стоял перед зданием библиотеки, выполненным в стиле неоклассицизма. Как и многие бюджетные учреждения нашего города, оно не просто говорило, а уже кричало о том, что ему нужен ремонт: штукатурка местами отвалилась, а раствор выкрошился из швов между обнажившимися кирпичами, которые уже начала грызть эрозия.

Я ощупал карман. Паспорт был со мной, поэтому надежда, что мой читательский билет смогут найти, не угасала до последнего. Дворник в военном бушлате и с торчащими в разные стороны из-под шапки-ушанки волосами долбил заледеневшие ступени, словно робот. Я вошел внутрь. На лице библиотекаря при виде меня застыла маска ужаса. Видимо, я здесь уже бывал… Ну что ж, стоит попытать удачу.

– Добрый день! – я протянул ей паспорт и изобразил подобие улыбки на лице.

Невысокая худая женщина в очках, с прилизанными сальными волосами на прямой пробор поджала губы и выдавила из себя спустя несколько секунд:

– Мужчина, после вашего последнего визита я не буду вас обслуживать.

– Простите, я был не в себе, – и подумал: – «черт, что же я тут отмочил?»

– Это еще мягко сказано! Вы изорвали нам несколько экземпляров редких книг.

– По психологии? – решил я уточнить.

Она посмотрела на меня поверх очков как на сумасшедшего и ничего не ответила.

– Я могу увидеть эти экземпляры?

– Только после того, как оплатите штраф.

Внутри меня что-то оборвалось.

– Извините, но у меня нет с собой денег. Я к вам пешком пришел, зарплата будет только завтра.

– Вот и приходите завтра, – сухо бросила она, сделав акцент на последнем слове.

Она опустила глаза в книгу, лежащую у нее на столе, показывая всем видом, что разговор окончен, вердикт обжалованию не подлежит.

Будет ли зарплата у меня завтра, я не знал, потому что понятия не имел, сколько вообще времени прошло с того момента на кухне, как весь мир в очередной раз померк перед моими глазами.

Я побрел по улице, сам не зная куда. Дойти бы до какой-нибудь церкви. Я помнил, что, если пройти в глубь вон той улочки и куда-то направо, там будет небольшая милая церквушка, где крестили Аринку. Туда я и пошел. Мне посигналила проезжавшая мимо старая черная иномарка. Водителя, улыбающегося лохматого армянина с золотым зубом, я не узнал.

Наконец, я добрался до церкви. Дверь плохо поддавалась. Или это я так сильно ослаб? Внутри было пусто. Я зашел и перекрестился, хотя раньше никогда этого не делал. Родители, воспитанные при советском режиме, не были воцерковленными и азам христианства меня не учили.

Храм был наполнен светом, исходящим от позолоченных икон, в которых отражались свечи. Мне стало тут так тепло и уютно, что захотелось остаться здесь насовсем. «Вот оно, благолепие». Я начал разглядывать иконы. От Божьей Матери Владимирской словно веяло елейным теплом. Подошел батюшка, перекрестился перед иконой. Я развернулся к нему:

– Батюшка, помогите мне! Я не могу понять, что со мной происходит!

Он посмотрел на меня полным тепла и любви взглядом и произнес:

– А что с тобой происходит, сынок?

***

Пятью годами ранее…

Электричка подъезжала к станции московского метро Новослободская. Впереди меня ждала пересадка на Серпухово-Тимирязевскую линию и дальше на автобус до родного города. Вера не очень обрадовалась, когда я ей сказал, что мне надо уехать к родителям, но ничего, потерпит: надо же привезти ключи от деревенского дома, в этом году я точно в Бурыкино больше не поеду. Я подошел к выходу. Передо мной стоял парень, и я не мог понять, выходит он или нет. Я вперился ему в затылок, почему-то мысленно задав вопрос:

– «Парень, ты выходишь?»

Парень закивал и почесал ухо. Мне это показалось забавным. Я повторил.

– «Парень, ты выходишь?»

Парень поправил лямку сумки и рявкнул в ответ:

– Да выхожу я, выхожу!

От неожиданности я отшатнулся назад.

– Смотри, куда прешь! – раздался сзади грубый мужской голос, и мне в спину уперся чей-то кулак.

Я вышел. Вокруг меня кишела людская толпа, а я стоял как истукан посередине станции и не мог пошевелиться. Никак не мог осознать, что же сейчас произошло. Навстречу мне, сгорбившись, шла маленькая худая женщина слегка за пятьдесят в бело-рыжем платке и синей куртке. Она тащила за собой тяжелый тюк, вызывая жалость у прохожих. Я посмотрел на нее в упор и отчетливо услышал у себя в голове женский голос: «…Какой же козел, эх, и какой же козел! Я ведь знала, что он туда не просто так шастает…». Повернувшись направо, я увидел неопрятного вида пузатого мужика в кожаной куртке с озадаченным видом: «Зарплата будет через два дня, где же мне взять денег-то? Может, у Ленки занять?» Рядом с матерью шел ребенок того же возраста, что и моя Аришка. В голове четко отпечатались его мысли: «…Мама не купит, сто пудово, надо попросить у Кости поиграть, может, даст…». Только мне пришла мысль, что же будет, если я одновременно начну слышать всех, как в мое сознание хлынул мощный поток мыслей всех проходящих мимо людей. Женские, мужские, детские голоса заполонили мою голову, оглушая и сводя меня с ума. Я схватился за голову и закрыл уши, но, конечно же, мне это не помогло. Меня начало мутить, и я присел на корточки.

– Вам помочь? – ко мне подошел худощавый милиционер.

В ту же секунду все прекратилось. Я отдышался и поднял глаза на подошедшего:

– Спасибо, мне просто стало плохо. Но уже все хорошо. Спасибо!

Милиционер кивнул и пошел дальше. Я встал, отряхнулся и хотел было идти в сторону перехода на другую станцию, когда увидел стоящего на краю платформы парня в красной куртке с цифрами 96 на спине и черной шапке набекрень. Он стоял совсем близко к краю и раскачивался. То ли пьяный, то ли самоубийца. Я услышал, что электропоезд уже совсем рядом. Побежал, чтобы схватить его и оттолкнуть. Парень был всего в метрах семи от меня, когда он повернул голову направо и шагнул. Моя вытянутая рука схватила воздух. Люди на станции закричали. Раздался визг тормозов состава. В следующее мгновение в меня врезались два высоких несуразных подростка, полностью перегородив мне весь обзор. Даже не извинившись, они продолжили свой путь, открыв моим глазам абсолютно пустую платформу. Никаких признаков произошедшей трагедии, будто это все было лишь мороком. Стоявший в ожидании электропоезда старик посмотрел на меня, как на умалишенного. Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Да что же это такое со мной происходит?! – прошептал я сам себе под нос.

Мне казалось, что я сказал это совсем тихо, однако стоящая рядом сгорбленная старушка ухмыльнулась и, вытянув корявый указательный палец вверх, ответила на мой риторический вопрос:

– Бесы тебя водят, вот что.

Я развернулся и зашагал к переходу: еще немного – и я опоздаю на шестичасовой автобус. Я слился с общим потоком, безнадежно пытаясь всех обогнать, когда за моей спиной раздался визг тормозов и послышались крики людей. Я встал как вкопанный. Кто-то сзади налетел на меня, выругавшись. Я развернулся и побежал обратно к платформе. Сердце застучало в бешеном ритме, лоб покрылся испариной, а ладони вмиг стали мокрыми.

– Что случилось? – спросил я у первого попавшегося прохожего.

– Да парень под состав сиганул, – ответил мне кто-то.

– Как он выглядел? Какого цвета была куртка? – уточнил я.

– Красная. Красная куртка была, с номером каким-то на спине. Эх, глупые, глупые люди, все торопятся на тот свет, своей жизни не ценят. Не понимают…

Мое дыхание сперло. Я начал пятиться назад. Моя голова как-то сама повернулась направо. Там стояла все та же старуха. Кривая улыбка, обнажая гнилые зубы, расползлась по ее лицу, словно кто-то невидимый дергал за ниточки, привязанные к уголкам ее рта:

– Бесы! Бесы всех вас крутят! Скоро он совсем твою душу сожрет, ничего не оставит.

Я зашагал прочь.

***

– И вот теперь я выпадаю из собственной жизни на целые месяцы… и годы, – продолжил я изливать душу батюшке.

Он задумчиво погладил свою бороду.

– Вот сегодня какое число? – спросил я у него.

– Второе.

– А месяц?

– Декабрь.

– А я помню, что март был, понимаете? Март!

– Креститься тебе надо, сын мой. Бесы издавна зарятся на душу человеческую. Кто слаб верой, того они и мучают пуще всех. Ты вот, сынок, давно Библию-то открывал?

Я задумался. Открывал как-то. Читал Ветхий Завет. Помню, сделал вывод, что бог был великим политиком, раз в Библии описываются разные исторические события с такой детальностью, которой от современных СМИ и ждать не приходится. Помню, что Иисус воскрес на Пасху. Что Пасха была еще до Христа и означает она «прохождение мимо», когда евреи, живя на земле египетской, мазали двери своих домов кровью агнца, чтобы кара Господня не забрала их детей. И я еще смеялся, что не все христиане знают это, и что мало кто из них знает, почему яйца в этот день красят в красный цвет. Кровавая религия: насаждалась мечом и огнем. И вообще, Ветхий Завет передран с эпоса «Сказание о Гильгамеше», а само христианство – с зороастризма. Обновленная версия, так сказать. Что-то начало медленно распаляться во мне, но я решил оставить свои еретические измышления при себе, ведь впервые за долгое время я имел необычайную возможность открыться перед кем-то, рассказать о том, что меня мучает.

– Давно не открывал, батюшка, – соврал я.

Он ухмыльнулся, словно распознав ложь, и произнес:

– Отцом Михаилом меня звать. А тебя?

– Демьян.

– Демьян, а ты помнишь, после чего твои провалы в памяти начались?

Глаза отца Михаила сузились, он провел рукой по окладистой бороде.

Я напряг память. Помню, вышел на новое место работы, тогда и начал слышать мысли других. Провалы начались вскоре после этого.

– Может быть, ты какую-то вещь находил? – пытался помочь отец Михаил.

– Да нет, вроде, – поспешил я с ответом, а сам взялся вспоминать…

***

…Я всегда любил ездить в деревню. Мне нравилось работать на свежем воздухе и слушать пение птиц. Родная земля предков мне придавала сил, излечивала, наполняла душу спокойствием. Город душил меня своим бетоном и асфальтом, и только на природе я чувствовал себя по-настоящему человеком, частью этого мира.

В тот день я разбирал вещи во дворе, где раньше держали овец. Старый, давно почивший инструмент предстояло выкинуть, а годный – очистить от грязи. Барахла во дворе оказалось немерено. Все нужно было отсортировать и определить дальнейшую судьбу этих вещей. Вдруг на пороге показался сосед, дед Пантелей. Правый подол рубахи заправлен в вытянутые на коленях кальсоны, а из дырки в домашнем тапочке проглядывал серый носок:

– Привет, дорогой. Не подсобишь колодец почистить? А то совсем черт-те чем там зарос.

Я вытер руки о подол рубахи и пошел за ним.

На заднем дворе стоял старый колодец, срубленный из дерева. Сколько ему было лет – неизвестно. Я еще мальчишкой был, а он уже тогда старым считался.

– Я всю воду вычерпал, а залезть туда силов не хватат. Старость не в радость. Подсоби, – Пантелей подставил мне лестницу и приготовил ведро со скребком и тряпкой.

– А фонаря-то у тебя нет? Тут темно, не видно ни черта, – спускаясь вниз, спросил я соседа.

– Уже бегу, золотой мой! – подорвался Пантелей, обрадовавшись подмоге.

Через некоторое время он вернулся, держа в руках фонарик.

Я опустился на дно и принялся сгребать со стенок осклизлый жижеподобный налет.

– Поднимай! – крикнул я ему, отправляя очередное ведро с гущей наверх.

Пантелей начал крутить ручку колодца, и ведро, покачиваясь, поплыло вверх, навстречу свету. И тут я заметил, как что-то блеснуло у меня под ногами. Свет фонарика выхватил кусок какого-то узорчатого металла. Нагнувшись, я достал с илистого, уже начавшего медленно заполняться водой дна колодца небольшую резную монетку.

– Опускаю! – крикнул Пантелей, и ведро пошло вниз.

Я сунул монетку в карман, успев лишь пальцем снять с нее слой грязи.

***

– Ну не находил, значит, не находил, – отец Михаил ударил себя по бокам. – Был бы ты обычный человек, отправил бы тебя попоститься, молитвы почитать, причаститься. Но не буду я тебя томить, не успеешь ты все это сделать. Проторил бес дорогу в душу твою. Крестить тебя надо и как можно скорее. Идем.