– Вот что я скажу тебе, дочь графа Олтгейма, – говорит он насмешливо. – Убирайся домой, под крылышко папочки, и не высовывайся до рассвета. Если хочешь жить, не вздумай высовываться из комнаты.

Не знаю, как унять гнев, рвущийся наружу, но его слова сковывают меня, как холодные цепи. Сижу и не свожу взгляда с этого ледяного лица. Кажется, что каждое его слово медленно и методично стирает во мне всё, что ещё держит меня живой. В груди поднимается тошнотворная волна – не только боли, но и отвращения к самому его существованию.

– Сгинь, – выдыхаю, бросая ему в лицо злое презрение. В каждом слоге – столько горечи, что даже дыхание обжигает.

– С удовольствием, – усмехается он, – только сделай всем одолжение: проваливай.

Райн, побледнев, резко хватает меня за плечо и тянет в сторону. Его пальцы впиваются в мою руку, и в его взгляде нет паники – только суровое, тяжёлое решение.

– Абигейл, идём. Здесь нам больше нечего делать, – говорит он низко и твёрдо.

Я послушно шагаю рядом. Его рука крепко держит меня за плечо, будто боится, что я рухну или сорвусь обратно туда, где всё залито кровью. Каждый шаг отдаётся болью в боку, но ещё сильнее мучает то, что осталось позади: изуродованные тела, крик, обрывающийся на полуслове, снег, пропитанный мерзостью. Я не хочу этого видеть. Не хочу дышать этим воздухом. Не хочу, чтобы душа привыкла к этой грязи.

Мы добираемся до ельника, и густые ветви хоть немного защищают нас от ледяного ветра. Оборачиваюсь к брату. Сердце сжимается, когда слова сами слетают с губ:

– Райн… он приказал мне вернуться домой. Но ведь не просто так. Он идёт в Олтгейм. Понимаешь?

Райн смотрит на меня серьёзно, и я вижу, как он старается держать себя в руках.

– Понимаю, что тебе страшно, – отвечает он спокойно. – Но послушай. Замок под охраной. Там сотни воинов и крепкие стены. Никто не пройдёт туда один. Даже он. Мы должны доверить защиту тем, кому она поручена. Наша задача – сохранить жизнь и вернуться.

– Он маг, Райн, – перебиваю я, и голос дрожит. – Их всего трое, но они вырезали всех на поляне. Если он решит идти к замку, мечники его не остановят.

Брат молчит, его челюсти напряжены, но он не позволяет себе сломаться.

– Даже сильнейшие маги не боги, – наконец говорит он. – Держись за меня, сестра. Мы выберемся.

Киваю и крепче сжимаю его руку. Холод внутри всё ещё не отпускает, но слова Райна становятся якорем. Пока он рядом, я не утону в этой тьме.

Наконец мы выходим на тропу, ведущую к замку. Когда высокие стены крепости поднимаются в ночи, я чувствую себя хоть немного защищённой. Лес остаётся позади, а вместе с ним и кошмарные образы, которые мне не хотелось бы запомнить.

Внутри замка тихо и спокойно, как и положено в такой час. Факелы бросают тусклый свет на стены и резные колонны, озаряют длинный коридор, ведущий в жилые покои. Райн идёт рядом. Его рука уверенно ложится на моё плечо, направляя к комнате. Когда мы заходим, он осторожно закрывает дверь, и я понимаю – он не уйдёт, пока не убедится, что со мной всё в порядке.

– Держишься? – тихо спрашивает он, будто боится нарушить хрупкую тишину.

Качаю головой и опускаюсь на кровать, словно все силы внезапно оставляют меня. В глазах снова встаёт та поляна: лица, искажённые смертью, кровь на снегу, крик Катрины, обрывающийся в тишине.

– Они все мертвы, Райн, – шепчу я, чувствуя, как горло сжимается, а глаза наполняются слезами. – Джозеф, Катрина… они просто хотели жить.

Он хмурится, прищуривается, и я вижу, как его челюсти сжимаются. Сдержанно, но быстро он отодвигает плащ, открывая ткань, пропитанную кровью. На белой коже расползается глубокий порез.

– Абигейл, – его голос низкий и тяжёлый, без крика, но в нём звучит тревога. – Если ничего не сделать… – он не договаривает, но его лицо говорит само за себя.

Я чувствую, как к горлу подступает страх.

– Это… это просто царапина… – пытаюсь выдохнуть, но слова звучат глупо даже для меня самой.

Райн качает головой. Его брови хмурятся, на лбу проступает тень морщин.

– Нет. Если мы оставим так, может загноиться.

Он резко встаёт, его лицо напряжено.

– Жди здесь. Не двигайся, – бросает он коротко и уходит в коридор.

Слышу его шаги, гулко отдающиеся по каменному полу. Минуты тянутся мучительно долго, пока я держу ладонь на ране, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. Наконец дверь снова открывается.

Райн возвращается с кувшином в руках. Он не тратит время на лишние слова, подносит сосуд к губам, рывком откупоривает пробку зубами и ставит кувшин рядом.

– Потерпи, – предупреждает он, крепко удерживая мою руку.

Вино льётся на рану. Я вскрикиваю, тело выгибается от боли, глаза наполняются слезами.

– Дыши! – Райн крепко прижимает мою ладонь к постели, чтобы я не дёрнулась. Его лицо каменное, но в уголках глаз мелькает боль, словно он сам чувствует каждую мою вспышку страдания. – Лучше боль сейчас, чем гниль потом.

Он тщательно вытирает рану тряпкой, его движения быстрые и точные, будто от этого зависит весь мир. Потом подносит кинжал к факелу. Пламя облизывает лезвие, металл краснеет.

Я замираю, дыхание перехватывает.

– Райн, не надо… – прошу почти шёпотом.

Брат поднимает на меня взгляд. Его глаза серьёзные, холодные, но в глубине – тревога, замаскированная под твёрдость.

– Доверяй мне. Я сделаю то, что должен.

Он прижимает раскалённое железо к краю раны. Комнату заполняет резкий треск, запах горящей ткани и плоти. Не кричу, срываюсь, но Райн обхватывает меня за плечи, прижимает к себе, не даёт вырваться.

– Ещё немного… держись, – его голос глухой, хриплый, но спокойный.

Вижу, как пот блестит на его висках, как по скулам проходит напряжённая дрожь. Он будто проживает этот ад со мной.

Наконец он убирает кинжал, бросает его в сторону. Быстро снова берёт чистую ткань, прикладывает к плечу и туго перевязывает. Его пальцы дрожат, но он не останавливается, пока узел не затянут.

– Всё, – выдыхает он и опускается рядом, тяжело дыша. – Кровь остановлена. Теперь у тебя есть шанс.

Падаю на подушки, дрожа, и чувствую, как слёзы катятся по щекам. Он спас мне жизнь.

Райн проводит ладонью по моему лицу, стирает мокрые следы и долго смотрит в глаза. В его взгляде нет привычной суровости, только усталость и тихая решимость.

– Остальное – не в наших руках, – произносит он негромко, словно молитву.

Он накрывает меня своим плащом, и в этой тяжёлой тишине я впервые позволяю себе закрыть глаза.

***

Брожу по замку, как загнанный зверь, не в силах избавиться от ужаса, поселившегося во мне. Незнакомец – этот высокий с глазами цвета смерзшегося льда – он стоит передо мной, куда бы я ни посмотрела. Его лицо спокойно, холодно, будто он сам воплощение зимы, а в его взгляде не было ни тени сомнений, когда он приказал убить.

Вижу, как Джозеф падает на снег, ещё живой, но уже сломленный. Вижу, как Катрина пытается заслониться руками, а потом её крик обрывается. Всё это – его воля. Его решение. Его жестокая игра.

Меня трясёт, дыхание сбивается. Что удержит его, если он решит войти сюда? Стены замка? Стража? Люди, привыкшие сражаться с разбойниками и дикарями, но не с таким, как он? Кто сможет остановить того, кто сам не знает жалости?

Боюсь его так, что сердце сжимается до боли. Боюсь – и ненавижу. Эта ненависть горчит, словно кровь на языке. Он – зло, облечённое в человеческий облик. Зло, которое смотрит прямо на тебя и решает, стоит ли тебе жить дальше.

Останавливаюсь перед зеркалом. Моё лицо бледное, глаза покраснели от слёз, а руки едва заметно дрожат. Пытаюсь сжать кулаки, унять эту дрожь, но она только сильнее выдаёт мою слабость.

– Защити нас от него… – шепчу, вглядываясь в своё отражение, будто ищу в нём силы, которой у меня нет.

И тут в тишине раздаётся стук в дверь. Вздрагиваю так, будто стены дрогнули. Дверь отворяется, и в комнату входит мать. Её лицо решительно, взгляд строгий, и она сразу окидывает меня внимательным взором.

– Абигейл, приготовься, – велит она, и в её голосе нет ни капли мягкости. – Сегодня вечером семейный ужин, и ты должна выглядеть достойно.

– Это ещё зачем? – спрашиваю, не желая снова изображать фарфоровую куклу ради какого-то ужина.

Мать смотрит на меня с укором, будто я маленький ребёнок, и её взгляд становится ещё холоднее.

– Потому что твой отец этого хочет, Абигейл. Так что прекрати задавать вопросы и следуй указаниям.

Кривлюсь, но держу язык за зубами ради отца. Ему и так всё хуже, он почти не встаёт, и я знаю – это из-за меня. Он сгорает, и с каждым днём в его глазах всё меньше жизни.

Мать выходит, и сразу же входят две служанки. Они смотрят на меня без особого интереса, как на обязанность, и начинают свою работу. Жалобы тут не уместны – я сама загнала семью в беду.

Грубая холщёвая сорочка сменяется тяжёлым платьем. Ткань шершавая, тёмно-синяя, словно сама ночь, подбитая изнутри шерстью. Оно ложится на тело туго, скрывает каждую линию, поднимает воротник к подбородку, будто зажимает горло. Плотный пояс стягивает талию так, что трудно вдохнуть, и я чувствую себя пленницей собственной одежды.

На плечи набрасывают меховую накидку – густую, тяжёлую, с запахом дыма и старого сукна. Её шерсть колется, и мне кажется, что я не женщина, а зверь, закованный в шкуру.

Одна из служанок берёт глиняный сосуд, смачивает пальцы в масле и натирает мои запястья и шею. Запах горьких трав и ладана заполняет комнату. Он резкий, как морозный воздух, и тянет воспоминания к лесу, к кострам. Мне кажется, этот аромат не прячет мою тревогу, а наоборот – выдаёт её.

Терплю. Внутри всё клокочет от вины и страха, но я не произношу ни слова, потому что любое слово может ранить отца сильнее, чем его болезнь.

Когда служанки наконец заканчивают, я чувствую себя чужой в этом наряде, словно надела не платье, а тяжёлый саван.

В этот момент в комнату входит Райн. Тихо, почти неслышно, как всегда. Его шаги уверенные, но мягкие. В руке он держит что-то, но я не сразу замечаю что – слишком занята тем, чтобы унять дрожь в груди и прогнать мысли о том, что отец с каждым днём уходит всё дальше от меня.

– Готова? – спрашивает он, будто не замечая моего раздражённого лица.

– Если бы меня не упаковывали, как… как что-то на продажу, давно бы была готова, – фыркаю. Но тут же замечаю, что он подходит ближе и протягивает мне что-то. На серебряной цепочке покачивается чёрный кулон.

Райн останавливает взгляд на моём плече, долго всматривается, будто проверяя каждую мелочь. Его голос звучит тихо, почти шёпотом:

– Как рана?

– Немного чешется, – отвечаю, стараясь не смотреть ему в глаза.

Он слегка кивает.

– Это хорошо. Значит, затягивается. Есть жар?

– Нет.

В его лице появляется тень облегчения, и он чуть выдыхает, словно сам только что сбросил груз.

– Посмотри, – говорит он, поднимая цепочку так, что чёрная птичка на кулоне поворачивается ко мне. – Это обсидиан. Помнишь, как отец говорил о нём?

Обсидиан… этот кулон сразу будит во мне воспоминания. Отец всегда говорил, что это камень для защиты. Райн молчит, наблюдая за мной, и я чувствую, как раздражение и смущение смешиваются внутри.

Почему, спрашивается, он решил подарить мне эту штуку?

– Спасибо, конечно, – бурчу, беря кулон, – но почему именно птица?

Он усмехается, и в его глазах появляется тёплая искорка.

– Потому что я так называл тебя в детстве, забыла? – отвечает он с лёгкой улыбкой, и я чувствую, как лицо заливает красками.

– Мне вообще не до детских прозвищ, Райн, – говорю, едва сдерживая раздражение.

Но его взгляд тёплый, и я не могу злиться на него. К тому же, он поднимает руки, чтобы застегнуть цепочку мне на шее, и я позволяю ему это сделать. Камень кажется тёплым на коже, и когда он обнимает меня, всё это напоминание о «птичке» вдруг становится приятным.

– Спасибо, – шепчу я, хотя мне всё ещё неловко.

Но это хрупкое спокойствие рушится, когда дверь медленно открывается. В проёме появляется отец. Он словно тень самого себя: руки дрожат, он цепляется за дверной косяк, едва удерживаясь на ногах. Лицо осунулось, кожа побледнела, в глазах – туман усталости, но в этом тумане всё ещё тлеет сила воли.

– Отец! – подскакиваю, бросаюсь к нему, обхватываю под руку. Его тело тяжёлое, как камень, и я чувствую, сколько труда стоит ему каждый шаг.

– Тише, дочка, – шепчет он, и голос его едва слышен, но губы всё равно пытаются сложиться в улыбку. – Я должен был прийти. Ты выглядишь… так, как должна выглядеть дочь дома. Сегодня важный день.

Он переводит взгляд на Райна, и, несмотря на слабость, в его голосе звучит железо:

– Райн, оставь нас.

Брат колеблется, смотрит на меня с тревогой, но потом склоняет голову и выходит, тихо прикрыв дверь.

Отец садится на край кровати, опираясь на меня. Я вижу, как каждое движение даётся ему с болью. Сердце сжимается от горечи.

– Зачем ты пришёл? Ты должен лежать, тебе нельзя вставать… – слова прерываются рыданиями.

Он сжимает мою руку своей слабой ладонью.

– Потому что у меня мало времени, Абигейл. Я был самонадеян. Думал, что смогу держаться дольше… что хватит сил, чтобы быть рядом, когда ты вырастешь. Но ошибся. И теперь каждое мгновение дорого. Я должен сказать тебе всё, что успею, пока не стал слишком слаб, чтобы говорить.

Моё дыхание сбивается. Я утыкаюсь лбом в его плечо, и слёзы текут сами собой.

– Нет, отец, прошу… тебе нужен отдых…

– Нет, доченька, – качает он головой, и в глазах его загорается больное, но ясное пламя. – Отдыхать я буду в могиле. А пока у меня есть дыхание, я хочу, чтобы ты знала правду. Я не позволю себе уйти, не передав тебе того, что должен.

Он берёт моё лицо в свои дрожащие руки. Его пальцы холодные, но тёплые отцовской любовью.

– Прости меня, – говорит он тихо. – Я думал, что у нас впереди годы. Думал, что справлюсь. Но я ошибся. И теперь моя гордыня стоит мне жизни.

Его голос срывается, он тяжело дышит, но не отводит взгляда. Я чувствую, как каждое его слово обжигает меня, потому что именно я стала причиной того, что он умирает быстрее, чем должен был.

– Почему, отец? Почему это вообще случилось с нами? – не выдерживаю я, срываясь на крик.

– Мы не можем выбирать, – отвечает он тихо. – И это проклятие, которое ждёт лишь одного момента, чтобы захватить твою силу. Апоро, тот, кто несёт в себе это проклятие, был когда-то простым магом. Но его одолела жажда власти. Он не просто вытягивал энергию, он уничтожал всё на своём пути. Однажды он забрал слишком много, и маги создали Альянс, чтобы остановить его. Его младший брат, которого он любил больше жизни, предал его, и Апоро заточили в мир мёртвых – Марвитре. Но его дух… он живёт, жаждет вернуться, уничтожить своих предателей. И каждый, кто носит его силу, становится охотником на жизни.

Всхлипываю, не в силах больше слушать.

– Каждый ребёнок, как ты, с зелёным свечением при рождении, должен быть казнён. Закон о магии жесток. Но я знал, что ты не чудовище, – он вытирает мои слёзы. – Прости меня, Абигейл.

Сижу, чувствуя, как каждый его выдох становится короче, а рука на моей щеке дрожит сильнее с каждым мгновением. Он стирает мои слёзы, но мне кажется, что всё вокруг рушится. Отец – единственный, кто скрывал меня от этого мира, и если его не станет…

– Абигейл, ты должна продолжить жить, даже если меня не будет рядом. – В его голосе звучит твёрдость, но я вижу, как ему тяжело, как каждое слово даётся с болью. – Я сделал всё, что мог. Но чтобы магия не уничтожила тебя, ты должна быть защищена. Должна научиться контролировать себя.

Понимаю, к чему он клонит. И именно это вызывает во мне ярость и страх одновременно.

– Что ты имеешь в виду? – шепчу, едва сдерживая голос.

Он кивает. Глаза его снова омрачены болью, но он не отводит взгляда.

– Я говорю о твоей скорой свадьбе, – голос его тихий, но твёрдый. – Союз с магом даст тебе защиту, и он сможет… сможет хоть как-то уберечь тебя от того, что мне уже не по силам удерживать.

Сжимаю кулаки, пытаясь переварить его слова, но в голове пульсирует только ярость. Всё это звучит как проклятие, нависшее надо мной с самого рождения, и он говорит, что мой единственный выход – подчиниться?

– И ты решил это за меня? – шепчу, чувствуя, как слёзы снова подступают. – Ты и мать, вы всё решили… без меня?

– Мы сделали это ради твоей жизни, – произносит он с тяжёлым вздохом, будто осознавая, как жестоко это звучит, но другого выхода нет. – Ты должна понимать, Абигейл. Это не просто страх. Если Пожиратель захватит тебя… ты погибнешь. И уничтожишь всё вокруг.

Слова пронзают ледяным холодом. Молчу, чувствуя, как сердце всё быстрее сжимается от страха и боли. Он смотрит на меня с такой нежностью, что я понимаю: это не просто попытка манипуляции. Это единственный выход, который он видит.

– Я… я понимаю, отец, – наконец выдыхаю я, голос едва слышен. – Ты хочешь защитить меня.

Его глаза медленно закрываются, но пальцы едва заметно шевелятся, указывая на что-то за дверью. Выхожу. Смотрю, и сердце замирает – если я правильно поняла намёк, он собрался подарить мне то, что всегда хранил под замком. Подхожу и открываю крышку.

Внутри лежит меч, о котором мне рассказывали легенды с детства, тот, что достался отцу от его предков. Чёрное лезвие, выкованное из самой крепкой стали. Говорят, её нашли в недрах гор Светлого мира, и её почти невозможно повредить. Отец называл её драугрист – «сталь теней». Лезвие тёмное, как полночь, и в свете факелов оно блестит, будто поверхность зеркала, но не отражает ничего.

– Возьми его, – голос отца уже еле слышен. – Я надеялся, что он долго ещё будет под замком, но… раз ты столкнулась с этим миром, теперь это твоя Тень.

Осторожно беру меч, ощущаю его вес в руке, будто он становится частью меня. Сталь ложится в ладонь идеально, а рукоять кажется тёплой, как живая кожа.

– Спасибо, – выдыхаю, пытаясь удержать дрожь в голосе.

Отец кивает, а в его глазах мелькает тень воспоминаний.

– Знаешь, почему магия под запретом, верно? Почему этот мир отвернулся от неё? Император – тот, кто управляет судьбами в Ильштрассе и по всей Империи, – он боится. Боится, что магия когда-нибудь снова выплеснется и вернёт силу Пожирателю Жизни. Он боится Апоро, – его голос тихий, но решительный. – Поэтому законы здесь такие жестокие.

– Поэтому император и создал этих Серых Плащей? – уточняю я, поднимая взгляд. – Этих… элитных псов, которые бегают по всему Ильштрассу и выслеживают магов, как грязь, которую нужно смыть?

– Да, – отец кивает, и голос его становится мрачнее. – Серые Плащи – его главная сила, его глаза и уши. Они наделены всей властью выслеживать и уничтожать. Но их цели совпадают с целями Возрожденных, культа Матери-Прародительницы. Они тоже хотят очищения, и для них все маги – это нечисть, которую нужно сжечь на костре.