Глава 2

Крылья в крови, но не от боя

она охотится, и нет ей покоя

Докладываю о выполнении указов Императора по искоренению магов в завоеванных королевствах Олтгейм и Фьерзир. В результате рейдов выявлены и уничтожены 132 мага; арестовано более 200 подозреваемых в колдовстве. Женщины, обвинённые в магии, подвергаются жесточайшим пыткам для получения информации о возможных сообщниках.

Из депеши Эльрика Грея

Зачем я туда иду?

Этот вопрос терзает меня уже целую милю, пока я продираюсь через лес, почти ничего не видя впереди. Капюшон накинут так низко, что я почти ничего не вижу по сторонам, плащ тяжёлый от снега, а руки коченеют, но разве это кого-то волнует?

Продвигаюсь сквозь лес, чувствуя, как холод пробирается под одежду и въедается в кожу. На мне тёмное, неброское платье, старый плащ и меховая накидка на плечах, чтобы хоть как-то согреться. Но ничто не спасает от злого ильштрассского мороза. Если уж говорить начистоту, мало что может защитить нас от этого снежного ада.

Мы с Райном идём молча. Он не оглядывается и не спрашивает, как я себя чувствую, и, по правде говоря, меня это устраивает. Вопросов и так хватает.

– Ты уверен, что эти маги существуют? – не выдерживаю я. – А то если они плод твоего воображения, то это просто издевательство.

– Уверен, – он бросает на меня короткий взгляд через плечо. – Ты сама увидишь. И они не чудища!

Конечно, не чудища. Скажи мне это ещё пару раз – может, и поверю. Но если я правда увижу магов, живых и прямо здесь, то это будет стоить вымокших до нитки сапог и замёрзших пальцев.

Лес редеет, и мы подходим к поляне. Выхожу из-за стволов и вижу: по периметру поляны стоят люди – обычные на вид, в плотных зимних плащах и тёплых накидках, но в их лицах читается нечто странное, неуловимое. Счастье, может быть? Грусть? Или и то и другое одновременно. Не вижу ни страха, ни ярости. Это странные люди для такого места, но назвать их магами можно разве что потому, что они здесь, зимой, прячутся на холодной поляне среди чёрного леса.

В центре стоят двое. На мужчине – простой, но опрятный плащ с меховым воротником, который обрамляет его лицо. Он кажется светлее, красивее, чем окружающая мрачная толпа. Светловолосый, с добрым взглядом – я сразу понимаю, что это и есть жених сегодняшнего вечера. Его взгляд прикован к невесте, и мне кажется, что даже если бы на нас обрушилась вся империя, он не отвёл бы от неё глаз.

Рядом с ним – девушка с рыжими густыми кудрями, выбивающимися из-под меховой накидки. На её платье переливаются серебристые узоры, и оно кажется слишком лёгким для такой ночи, словно холод её не волнует. На шее у неё серебряная цепочка, а в глазах – огонь, который может согреть кого угодно.

Они стоят так близко друг к другу, что я чувствую – для них этот лес, этот холодный Ильштрасс, вся жизнь здесь исчезает перед лицом этой ночи.

Их лица оживают при виде нас. Мужчина приподнимает голову, и его глаза встречаются с моими. В них нет угрозы, только доброта и спокойствие. Девушка – пронзительно красива и серьёзна. Они подходят ко мне, и Райн делает шаг вперёд, представляя нас.

– Абигейл, это Джозеф, – он кивает на мужчину, – целитель, сильный маг. А это Катрина, его невеста.

Джозеф протягивает мне руку. Её тепло, обжигающее и мягкое одновременно, передаётся через пальцы, и я чувствую странное, почти согревающее ощущение в груди.

– Приветствую, Абигейл, – говорит он, и в его глазах мелькает нечто мягкое. – Нам давно нужно было познакомиться.

– Приветствую, – отвечаю, стараясь держаться отстранённо, но не могу скрыть удивление.

Они не похожи на чудовищ. Только на людей.

Катрина молчит, но её цепкий, холодный и оценивающий взгляд словно проникает под капюшон, пытаясь понять, кто я.

– Не волнуйся, – вдруг произносит она резким, уверенным голосом. – Мы обычные люди. Просто знаем, что такое жить в страхе.

Смотрю на них, не в силах сдержать вопросы, которые давно бродят в голове.

– Если жизнь в страхе здесь так невыносима, – произношу я, не скрывая любопытства и, возможно, доли сомнения, – почему вы не уезжаете? Почему бы вам просто не покинуть Ильштрасс?

Джозеф и Катрина обмениваются взглядами. Он едва заметно сжимает её руку, как будто поддерживая в том, о чём они давно и много думали.

– Уйти? Да, мы могли бы, – отвечает Джозеф, и в его голосе звучит спокойствие, за которым прячется глубокая печаль. – Многие маги действительно покинули Империю. Но знаешь, Абигейл, жизнь вдали от дома – это не жизнь. Это скитание. Ты становишься тенью, вынужденной прятаться, лишённой корней, истории, потеряв всё, что когда-то любил. Ты не живёшь – просто существуешь, надеясь, что однажды сможешь вернуться. Но годы идут, и становится ясно, что вернуться не к кому.

Катрина кивает и добавляет:

– Мы остаёмся, потому что Ильштрасс – это не только страх. Это наша земля, наш дом, каким бы жестоким и неприветливым он ни был. Здесь наши корни, наша история. Мы не просто маги, мы – дети этой земли, даже если она отвергает нас.

– Но не только поэтому, – продолжает Джозеф, приковывая меня к себе взглядом. – Мы остаёмся, чтобы показать другим, что есть и такой путь. Маги могут выжить здесь, могут бороться, могут поддерживать друг друга. Если мы все сбежим, кто тогда останется? Кто сможет сопротивляться? Мы верим, что однажды всё изменится, что наступит день, когда нас не будут гнать, как зверей. И когда этот день настанет, мы будем здесь, готовые принять свою судьбу. Мы хотим, чтобы и другие маги знали: мы есть. Мы не уходим.

Их слова пронзают сердце. Вижу перед собой не просто людей, привыкших жить в страхе, а тех, кто осознанно выбрал этот путь – жить и бороться, несмотря на риск и боль. Их вера в своё место в Ильштрассе словно оберегает и согревает, и мне становится легче дышать.

Смотрю, как Джозеф и Катрина снова становятся лицом к лицу, и он берёт её за руки. Его голос звучит так тихо, что кажется, будто он говорит только для неё:

– Катрина, сегодня, как и всегда, я клянусь быть твоей силой и щитом. В мире, где нет для нас места, ты – мой дом. Пусть моя магия станет твоей защитой, пусть наша связь станет крепче любых стен, которые имперцы могут возвести, чтобы нас разлучить.

Катрина сжимает его руки. Её голос – крепкий, твёрдый, наполненный уверенностью и теплом:

– Джозеф, я клянусь хранить этот союз так же, как ты хранишь нас. Где бы мы ни были, в каком бы месте, я всегда выберу тебя. Пусть эта ночь и эти люди станут тем светом, который защитит нас от тьмы вокруг. Пусть моя магия станет твоим путём домой, куда бы ты ни пошёл.

Они смотрят друг на друга, и в этот момент лес словно замирает. Я чувствую, как их слова проникают в меня, оживая где-то глубоко внутри, пробуждая мечту о том, что однажды и я смогу почувствовать нечто подобное. Их слова кажутся опасными, запрещёнными, но в то же время живыми. Настоящими.

Замечаю, как Джозеф проводит рукой по лицу Катрины, убирая прядь её рыжих волос за ухо, и на его лице отражается нечто, что трудно описать словами. Он смотрит на неё, как будто весь мир – это только она. А она, улыбаясь, смотрит на него с ответной нежностью. Затем он касается губами её лба, и его шёпот, тихий, словно молитва, разносится по поляне:

– Пусть этот союз станет для нас путеводной звездой, ведь мы идём против всего мира.

Катрина отвечает, касаясь его руки и глядя в глаза с уверенностью, которой хватает на двоих:

– Пусть этот огонь согревает нас, Джозеф. Пусть наша магия станет нашим оружием, нашей свободой и нашим домом.

В этот момент Джозеф и Катрина словно растворяются друг в друге: их лица всё ближе, дыхание смешивается, и наконец губы встречаются в поцелуе. В их движениях нет ничего постыдного – лишь тихая, чистая нежность. Сердце болезненно сжимается: так остро чувствую чужое счастье, что на миг хочется отвернуться, спрятаться. Оно напоминает, чего у меня нет и, быть может, никогда не будет.

Но не успеваю углубиться в мысли. Воздух над поляной меняется – становится тяжёлым, словно сама ночь начинает дышать грубо и хрипло. Морозный ветер приносит с собой звук, похожий на крик хищной птицы, – пронзительный свист, от которого кровь стынет в жилах.

Маги поднимают головы. Радость мгновенно гаснет на их лицах, вместо неё проступает ужас. Я тоже вижу – из тьмы выскальзывают фигуры. Серые Плащи. Их капюшоны скрывают лица, шаги беззвучны, словно они и не люди вовсе. За ними тянутся Возрождённые, и чёрные клинки в их руках сияют, будто напоены чужой болью.

Пальцы непослушно сжимают меч отца. Холод стали будто обжигает ладонь. Внутри всё протестует: не хочу сражаться, не хочу снова видеть кровь. В детстве меч казался мне символом силы и защиты, но теперь его тяжесть страшит. Каждый удар будет означать чью-то смерть, каждый взмах – чью-то потерю.

Сердце колотится так, что дыхание сбивается. Ноги будто налиты свинцом. В мыслях одна отчаянная молитва: лишь бы не быть втянутой в этот мрак. Лишь бы не стать его частью. Но круг сжимается, и тени в серых плащах всё ближе, всё неотвратимее.

– Убирайся с поляны! – кричит мне Райн, но я уже не слышу его слов.

В воздухе звенят клинки, крики рвут ночь.

Не давая себе времени на сомнения, вырываю меч из ножен – единственную защиту, что оставил отец. Первый Плащ бросается ко мне. Лезвия встречаются с пронзительным звоном, вибрация отдаётся в руках и в сердце. Под капюшоном вспыхивают глаза, полные ненависти, и холод пробегает по коже.

– Отойди! – вырывается у меня. Голос дрожит не от слабости, а от ужаса, смешанного с решимостью.

Сердце грохочет, дыхание рвётся из груди. Каждый его выпад глухо отзывается в теле. Ещё один тёмный силуэт приближается – и приходится подставлять клинок, чтобы удержать удар. Силы тают, руки немеют, и в голове проносится только одна мысль: я не создана для этого. Не для того, чтобы проливать кровь. Не для того, чтобы бороться их оружием.

Острие пробивает плечо, горячая влага тут же пропитывает рукав. Губы сами собой хотят вырвать крик, но я лишь прикусываю их, сдерживая боль. Отступаю, снова поднимаю меч, хотя каждая жилка в теле вопит о слабости. Вспышки факелов вырывают из мрака картины бойни: Катрину сбивают с ног, она отчаянно защищается, но Серые Плащи обступают, как хищники. Джозеф бросается к ней, его руки озаряет сияние силы, но оно гаснет под ударами чёрных клинков. Один из Возрождённых пронзает его бедро.

Сжимаю зубы, чтобы не закричать. Колени подкашиваются, и меч тяжело гремит о землю. Перед глазами темнеет, но взгляд всё ещё выхватывает новые фигуры, появляющиеся на другой стороне поляны. Серые Плащи и люди в чёрных плащах, что идут сквозь хаос спокойно, словно смерть для них привычный спутник. Их клинки сверкают, как холодные молнии, разя без колебаний.

Маги дерутся, но их сопротивление тщетно: один за другим падают на снег, окрашивая его алым. Катрину хватают двое, она извивается, лицо искажает боль, но взгляд полон отчаянной решимости. Джозеф, израненный, ползёт к ней, протягивает руки:

– Катрина! – его голос тонет в стонах умирающих.

Высокий воин в чёрном идёт вперёд. Двигается неторопливо, будто не видит вокруг кровавой сумятицы. Серые глаза холодны, в них нет ни жалости, ни тепла, лишь жестокое любопытство. Он смотрит на Катрину так, словно перед ним безжизненная кукла.

– Добей её, – произносит ровно.

Клинок врага вонзается в тело девушки. Она вскрикивает, алый поток заливает снег. Джозеф тянется к ней, но не успевает – руки слабеют, и её тело падает рядом, будто сломанная птица.

Смотрю на всё это, и внутри поднимается крик. Не злость, не жажда мести – а мучительная боль, отвращение к самому зрелищу, к этой тьме, что питается жизнями и смеётся над любовью. В груди борется страх и решимость: я не хочу быть частью того, что разрушает. Хочу только одного – чтобы свет пробил этот мрак.

– Нет! Мерзавец! – выкрикиваю я, чувствуя, как злость захлёстывает с головой.

Крик оглушает меня саму, но я вижу, что его ледяное лицо не дрогнуло. Он идёт дальше. Его люди добивают оставшихся Серых Плащей и Возрождённых. И вдруг он замечает Райна, моего брата, который сражается с одним из них, защищая Джозефа. Высокий подходит к нему, не торопясь, и одним движением сбивает Райна с ног, словно тот – просто соринка на его пути.

– Нет! – кричу, кидаясь к нему, забывая обо всём, кроме ярости, бурлящей во мне. – Оставь его!

Высокий поворачивается ко мне, и на мгновение его взгляд встречается с моим. В этом взгляде ни тени сожаления, лишь ледяное спокойствие. Он смотрит на меня, словно решая, имеет ли моя просьба хоть какое-то значение. Секунду он молчит, потом его губы кривятся в едва заметной усмешке.

– Хорошо, – бросает он холодно, как будто одаряя меня подачкой.

Высокий, приподняв руку, даёт знак своим людям.

– Держите её, – говорит он, и голос его звенит, как металл.

– Ты кто вообще? – едва выговариваю, не в силах справиться с удивлением и страхом.

Он молча подходит ближе, и его взгляд ледяной.

– А не твоё дело, – резко произносит он, не отрывая взгляда.

– Прекрасно, – вырывается у меня, но голос хриплый, слабый. Я уже не чувствую свою раненую руку, кровь стекает по пальцам, и мне кажется, что её запах затмил всё вокруг.

Он подходит ближе и жестом велит своим людям держать поле. Двое, крепкие и угрюмые, встают по бокам. Один из них, светловолосый, подхватывает меня под локоть. Его рука сильная и твёрдая, но он делает это с равнодушием, которое едва ли можно назвать заботой. Светлые волосы другого едва касаются его лба, а глаза, тёмные и колючие, осматривают поле.

– Стоять! – бросает тот, что держит меня, будто я должна что-то понять из этого беспощадного приказа.

Сдерживаю бурлящую ярость, высматривая брата. Но обзор закрывает высокая фигура.

– Ты кто вообще такой? – шиплю, глядя на него. – Думаешь, если надеть плащ потемнее, все начнут тебя бояться?

Он не отвечает, а вместо этого нагибается ко мне. Пальцы крепко держат подбородок, чтобы я смотрела ему прямо в глаза. В его взгляде холод, презрение и что-то ещё – насмешка?

– Ты слишком дерзка для той, чья жизнь полностью зависит от моего решения, – говорит он с усмешкой.

Дёргаюсь, пытаясь высвободиться из его хватки. Внутри поднимается паника, но вместе с ней и упрямство, то самое, за которое мать ругала меня в детстве. Я всегда шла наперекор, даже когда было страшно до дрожи. И сейчас – не исключение.

Он отпускает меня, и его взгляд становится ледяным, ещё более жестоким, чем мне могло показаться вначале.

– Не боюсь потерять жизнь, – шиплю я. Злость, как огонь, пробуждает во мне остатки сил. Я цепляюсь за неё, потому что иначе утону в темноте. Но боль всё равно волной накрывает тело, и приходится тяжело дышать, чтобы не потерять сознание.

Высокий молчит. Его лицо – каменная маска, но в глазах мелькает что-то похожее на любопытство, будто он никак не решит, кто перед ним: враг или искра. Потом он кивает одному из своих людей. Тот садится рядом и принимается осматривать мою рану. Стискиваю зубы и стараюсь не издать ни звука – не для того, чтобы казаться сильной в его глазах, а потому что не позволю боли сломить меня.

Замечаю, как тот другой стоит в стороне, чуть отвернувшись, и всё равно ощущаю его взгляд. Холодный, тёмный, безжалостный. Словно в нём зияет пустота. И всё же где-то в глубине, на миг, будто дрогнула искра – и я хватаюсь за эту тень света, как за спасение.

– От этой царапины ты не умрёшь, – произносит светловолосый ровно. Будто моё страдание – пустяк, недостойный внимания, и вина за него лежит на мне.

– Какое… милосердие, – выдыхаю я, горечь жжёт горло сильнее боли. Но слова нужны, они держат меня на поверхности.

Высокий смотрит на меня спокойно, словно взвешивает мою душу.

– Именно. Это милосердие, – в голосе его сквозит холодная насмешка.

Криво усмехаюсь, хотя губы дрожат от усталости и злости:

– Ах вот как… Что ж… тогда знай: «спасибо» от дочери графа Олтгейма не достанется тому, кто топчет жизнь.

Он отворачивается. Его воин поднимается. Я остаюсь сидеть на холодном снегу, чувствуя, как внутри меня гаснет сила тела, но где-то глубже вспыхивает другая – светлая, тихая, как огонёк свечи в тьме. И я цепляюсь за неё, потому что только она ещё напоминает: тьма не победит.

Встречаюсь с тем высоким взглядом, и он по-настоящему пугает. В этом взгляде нет ничего человеческого. Словно внутри – пустота.

– Я спас тебя не из чувства долга. – Он усмехается едва заметно. – Напротив, все слабые должны умереть.

Кулаки сжимаются. Эти слова вызывают во мне такое яростное отторжение, что я едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него.

– Мерзавец, – говорю, едва выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. – Думаешь, ты сам то лучше?

Его холодный взгляд снова скользит по мне, и в глазах вспыхивает странный огонёк.

– Лучше я или нет – это не тебе решать.

Его люди поднимают Райна и ставят его рядом со мной. Мой брат, обычно такой уверенный, сейчас смотрит на всё это с плохо скрываемым ужасом. Возможно, он, как и я, никогда не видел столько крови. Вижу, как его губы поджаты, а лицо – белое, как снег под ногами, но он держится, и в этот момент единственное, чего я хочу, – это защитить его от ужаса.

Вглядываюсь в лицо незнакомца перед нами и замечаю деталь, которую не сразу поняла, – его тёмные волосы, такие же чёрные, как мои, падают на лоб, повторяя его форму. Мы похожи. Оба черноволосы в Ильштрассе. Эта мысль, словно змея, скользит в голове, заполняя её отвращением.

– Катрина! – раздаётся истеричный крик Джозефа.

Поворачиваю голову и вижу, как жених, израненный, ползёт к телу своей невесты. В его глазах – нескрываемый ужас, страх и горе, от которых сжимается сердце. Он берёт её за руку, едва сдерживая слёзы, но его сотрясает громкий крик – что-то среднее между болью и отчаянием. Мужчина выкрикивает имя любимой снова и снова, как будто надеется, что она ответит.

Высокий резко поворачивается в сторону целителя, и его лицо искажается от едва заметного раздражения.

– Замолчи, – шипит он.

Джозеф даже не слышит его. Он целиком поглощён горем, рыдает. Его голос разносится эхом по всей поляне. И тогда незнакомец, не выдержав, делает шаг вперёд, достаёт меч и, не моргнув, пронзает мага клинком. Джозеф замолкает, захлёбываясь последним вздохом, и кровь его окрашивает снег рядом с ней.

– Мерзавец, – шиплю, не в силах сдержать ярость. Зубы сжаты так, что я почти слышу треск. – Какое же ты дерьмо…

Незнакомец смотрит на меня сверху вниз. Его лицо бесстрастное, словно я – просто насекомое, осмелившееся бросить ему вызов. Уголки его губ поднимаются в кривой усмешке, от которой меня буквально выворачивает.