В воскресенье мы всей семьей ходили смотреть «Энканто», а потом ели мороженое в кафе на набережной. Скоро заканчивался учебный год, нужно было бы получше подготовить детей к экзаменам, но Джанкарло предложил оставить их в покое на сегодня, тогда завтра их головы будут работать плодотворнее. Успокаивая тем самым свою совесть, мы позволили себе полениться и понежиться, вечером прогулялись с Финном к морю, а на ужин купили готовую еду в ливанском кебабе. Перед сном я рассказывала Джанкарло о своей работе, о моих интернет-ухажерах, мы посмеялись, он дал несколько советов относительно текстов сообщений.

Мой алмазный магнат прорезался наутро и сообщил, что едет в Эфиопию закупать партию камней, взамен украденных. Из праздного любопытства я начала искать информацию о месторождениях алмазов в этой стране, а заодно почитала о стране и наткнулась на рассказ бывалого путешественника о нравах местного населения и отношении к туристам. Он писал, что население Эфиопии очень общительно и дружелюбно, всегда поспешит на помощь человеку, попавшему в беду. Вообще они умеют радоваться жизни. Я рассматривала фотографии людей, живущих в шалашах или в буквальном смысле в куче камней, торгующих кусками туалетной бумаги и всем, что попадается под руку, при этом у них были вполне счастливые, улыбчивые лица. Удивительно, как они умеют быть довольными жизнью, не имея ничего, в противовес нам, имеющим многое, но вечно неудовлетворенным. Впрочем, так же легко, непринужденно и весело они старались обобрать незадачливых чужаков, имевших неосторожность подвернуться им под руку. Например, такой трюк – родственники выбирают одного камикадзе, который бросается под колеса вашей машины. И всю оставшуюся жизнь вы выплачиваете компенсацию ему, или его семье. Иначе отправляетесь в местную тюрьму на неопределенный срок, а в местных тюрьмах, как вы понимаете, нет телевизоров и кондиционеров. Можете хоть покрывало жевать, хоть скрести по стенке кровавыми ногтями. И по барабану насколько профессионален и дорог твой адвокат – если ты белокожий, плати. Так что, дорогой Брэд (ну прямо Питт), склонность к мошенничеству у тебя в крови. Я сообразила, что конец истории близок, поскольку якобы поездкой в Эфиопию можно было бы оправдать перевод денег именно в эту страну. Ах, да! Сразу по завершении сделки жених примчится ко мне для заключения законного брака.

Пришлось напрячься и придумать достойный ответ со вздохами, клятвами и заверениями в бесконечной любви.

А затем я переключилась на курсы иностранных языков с фальшивой страницей.

Мне снится, что мы с сыном идём по пляжу по самой кромке моря. Никого кроме нас на берегу нет. День тёплый и ясный, море мирное и ласковое. Вдруг я замечаю, что под ногами у нас что-то блестит. Это рыбка, ее выбросило приливом. Она необыкновенной красоты, переливается разными цветами: красным, голубым, зелёным. Мы наклоняемся, чтобы лучше ее рассмотреть и видим, что она сделана из стекла, но сделана искусно, совсем как настоящая. Вопреки здравому смыслу мой сын опускает ее в воду. И, о чудо, она оживает. Плавно взмахнув плавниками, медленно уплывает и уходит в глубину. Мы идём дальше и видим ещё одну рыбку. Потом ещё одну и ещё. Все они невероятно красивы и все бездвижны. Но оживают, как только попадают в родную стихию. Скоро уже вся прибрежная полоса усыпана стеклянными телами. Большие, маленькие, разной формы, разных цветов, они ждут своей очереди. Мы принимаемся за работу, поднимаем, отмываем от песка и отпускаем на свободу. Я чувствую скользкие чешуйки у себя под рукой, специфический запах живой рыбы, их глаза тускло смотрят прямо на меня. Это длится долго. Мы почти справились с задачей. Остались лишь несколько мелких рыбёшек. И тут море окрашивается в такие глубокие цвета, которые только можно себе вообразить.

Оно сверкает, блещет, мерцает, даже воздух над водой становится радужным. Мы стоим молча и наблюдаем это великолепие.

Через два дня меня попросили зайти в лабораторию, чтобы сделать кардиограмму и сдать кровь. Пока я ждала в приёмной, смогла подслушать обрывки разговора, доносящиеся из приоткрытой двери кабинета напротив.

– Я в детстве летал во сне. Это как на санках с горы зимой. Какое-то падение в этом было. Вокруг говорили, когда летаешь – растёшь. Может быть. Я скорее с этим согласен. А ещё более взрослые эпизоды полетов… это как будто по моей воле. Ощущение парения и не могущества, а умения в этом.

– Я не летаю, а шагаю над землей, руками точно не размахиваю. Шагаю широко…

– Я летаю систематически. Самое трудное – взлететь. Нужно концентрировать внимание, энергию… И поднимаешься. А потом уже легко. Я летаю примитивно: ноги вместе, руки в стороны самолетиком.

– Так вот, подъемная сила в верхней части груди. Напоминает глубокий вдох и… полетел. Руки в полёте не важны, но если хочется больших ощущений, то можно и расправить. А вот голова важна. Стоит только подумать, что это невозможно, то ничего и не получится. Но стоит подумать, что ничего невозможного нет, то летай на здоровье, наслаждайся, раскинув руки, пока вдоха хватит. Только вот поверить не очень получается, только начинаешь взлетать и … «нет, невозможно!». И сразу как в масле, воздух становится вязким, подниматься все труднее и труднее, и, в конце концов, опускаешься.

– Обычно я нахожусь в какой-то комнате или в большом зале с высокими потолками. Там есть люди, знакомые или незнакомые, ходят, разговаривают. Мебели мало, по углам. Я просто высоко подпрыгиваю, очень легко, отталкиваюсь ногой от стены, как в паркуре, и летаю под потолком, свободно так. Иногда отталкиваюсь от стен. Ощущение, что это очень просто и естественно для меня. Удивление, почему другие так не могут. Летаю подолгу, могу переворачиваться как в воде, наблюдаю сверху за людьми. Состояние в этот момент потрясающее. Когда просыпаюсь, всегда удивление, что в реальности так не получается, это же так просто! Раньше снились полеты над землей на уровне проводов, просто передвигалась стоя, руки опущены вдоль тела. Сейчас таких снов нет, а вот в комнате летаю. Ещё такой нюанс – стены всегда бетонные, без обоев и покрытий, ровные.

– Я летаю во сне редко. Всегда начинается все с крутого пике вниз и испуга. Я не люблю высоту без опоры и боюсь ее. Ну, есть такая фобия. Собственно летать, мне кажется, я начинаю только после выхода из пике. Мне почти никогда это не нравится. Как-то раз я постарался осмыслить этот процесс и понять, что вижу вокруг. Рай хотел увидеть, наверное, ангелов. Эдвард прав, тут все и закончилось.

Я их слушала, и вспоминала свой сон.

Они окружили меня со всех сторон. Замкнули круг.

Мне удалось закрыться в комнате, но это лишь минутная отсрочка, ветхая дверь не выдержит малейшего напора. Комната маленькая и под самым потолком окно, за которым виден пейзаж с заснеженными соснами и белоснежными, нетронутыми городской гарью сугробами. Оно открыто, но расположено недосягаемо высоко и нет ничего похожего на лестницу или подставку.

Меня накрывает ужас первобытного человека, оказавшегося перед разъярённой толпой иноплеменников. Даже мой собственный запах изменился, теперь я пахну резкой смесью пота, ацетона, аниса и ещё чем-то кислым, что и называют запахом страха.

Все происходит замедленно, время растянулось и повисло в пространстве, как дряхлая рыболовная сеть. Даже поворот головы превращается в развёрнутое действие.

Один из преследователей за дверью насвистывает легкомысленную мелодию, и я силюсь вспомнить ее название вместо того, чтобы искать пути отступления.

Я не верю в свою удачу, я не смогу…

Раздаётся первый удар.

Тогда я зажмуриваю глаза и раскидываю в стороны руки. Здесь так тесно, что я касаюсь пальцами одной руки шершавой стены, а пальцами другой – старого громоздкого платяного шкафа. Мне не хватит пространства для разбега и сил для толчка. Тело отказывается повиноваться остаткам разума.

Дверь валится под напором буйной толпы. Грубые грязные руки тянутся к моему платью, стремясь ухватить меня за рукав.

Тогда я перестаю думать, я просто делаю это. Приседаю, отталкиваюсь изо всех сил от пола, подпрыгиваю и начинаю работать руками. Воздух вязкий и густой, ощущение, что ты плаваешь как мелкая рыбешка в аквариуме, наполненном оливковым маслом. Или как большая больная птица, из последних сил выбирающаяся из придорожной грязи. Мне удаётся оторваться от земли, и я медленно поднимаюсь вверх. Они ещё пытаются ухватить меня за ноги, но главное сделано, теперь мне легче, я стряхиваю их руки и выскальзываю в окно.

Теперь нужно набрать высоту, чтобы увернуться от попадания камней и комьев снега.

Летать совсем не просто. Приходится сильно напрягать мышцы, руки начинают болеть через несколько минут полёта. Человек не приспособлен двигаться в воздушных волнах, наш удел земля и трава под ногами, да и крыльев у нас нет. Нам не подняться к высшим слоям атмосферы, тела наши слишком громоздки и неуклюжи. И все же я стараюсь изо всех сил. Полметра, ещё метр…

Поднявшись выше, я оглядываюсь. Они все ещё не оставляют надежды, что я рухну вниз, ждут, запрокинув головы и прикрывая глаза от солнца. Переговариваются, наверное, обсуждают направление моего полёта, чтобы послать кого-нибудь вдогонку.

Но я уже недосягаема. Я поднимаюсь над верхушками высоченных сосен и медленно и тяжело лечу прочь.

Я снова прислушалась к голосам.

– А вдруг мы можем все-таки летать?

– С балкона, спьяну!

– Может это воспоминания о давних временах?

– Хмм… значит, мы все во сне летаем? Кстати, у меня есть версия, что, когда наше физическое тело спит, душа улетает туда, где живут наши умершие родственники и мы там с ними общаемся. А мозгу нашему, чтобы он не мешал, показывают сны. Ладно, профессор, давайте заканчивать. Мне уже пора. У меня сегодня ночная смена. Пойду пообщаюсь с родственниками и, если удастся, полетаю.

Задвигались стулья, разномастная компашка человек из двенадцати вывалилась из кабинета. Последним вышел пожилой седобородый мужчина с папками под мышкой.

– Это наш психолог, профессор Чарлз Велла, – раздался голос у меня за спиной. Аманда Нуландер доброжелательно улыбалась, приглашая зайти на процедуры.

– Любопытное обсуждение, – заметила я.

– То ли ещё будет. Все самое интересное впереди.

Она умело засучила мой рукав, перетянула руку жгутом и приготовила шприц.

– Давай на ты? – предложила она. – Самое интересное сейчас вызревает на нижнем ярусе. Мы потом туда заглянем.

Комната была по-женски уютная, даже пара цветущих растений угнездилась на окне. Большой стол с грудой книг и бумаг, компьютер, какие-то неизвестные мне приборы и приспособления. Большие старинные часы, тихонько дробящие время на секунды. Фотографии и постеры, обильно развешанные по стенам. В центре располагалось изображение кудрявоголового и бородатого красавца явно греческого происхождения, выше висков у него находились небольшие крылышки.

– Это – Морфей, – пояснила хозяйка. – Иногда его изображают взрослым мужчиной, умудрённым опытом, а иногда легкомысленным отроком.

Продолжая совершать свои манипуляции, она указала на другое изображение, красивый юноша со сложенными за спиной крыльями спал на усыпанном цветами ложе.

– Морфей – сын Гипноса и Аглаи. Сам Гипнос – бог сна и сновидений, а брат-близнец его, заметь, сам Танатос. В отличие от кровожадного брата Гипнос довольно мягок, незлобив и, честно говоря, немного ленив. Каждую ночь он летает над землей, проливая на неё из рога снотворный напиток, люди благодарны ему за это, ведь хотя бы на время они могут отрешиться от бед и забот. В остальное время он покоится, окружённый сонмом грёз, в своей пещере. У него целый выводок потомков, но мы выделяем трёх его сыновей: Морфея, посылающего сновидения, передающего через сновидения послания богов, Фобетора, насылающего кошмары, знакомо же тебе слово фобия? И Фантасоса, создающего иллюзии, похожие на реальность. Всех братьев звали Онейри, по-гречески это означает мечты или сны. Морфей может принимать любую форму и примерять на себя внешность любого человека. Атрибутика его: чёрный цвет и цветок мака. Иногда у него в руках сосуд с напитком из сока дикого мака, иногда на голове венок из маковых цветов. Греки очень чтили этого бога, ведь ему подвластны были не только люди, но и боги, даже верховные. Ссориться с ним было себе дороже, ведь человек треть жизни своей проводит в состоянии сна. А это лет двадцать, а то и тридцать, смотря сколько проживешь. Да и с потусторонним миром он был связан кровными узами. А ещё одним его символом являются двустворчатые ворота, одна их часть из слоновой кости, через неё проникают лживые, обманные сны, а другая – роговая – для снов правдивых.

В кабинет заглянула молоденькая брюнетка, и Аманда поманила ее рукой, продолжая объяснять значения образов и имена демонов и богов, украшавших стену.

– Это – Нидра Дэви – индийская богиня сна, Бэс и Бэст – египетские хранители снов, Дрёма – богиня славян, Ченом правит на Тибете. Японский монстр Баку со слоновьим хоботом питается дурными сновидениями, а взамен насылает спокойные и добрые. Вот эти страшилы – На-Хаг и Инхабулос насылают кошмары.

Двое последних были настолько уродливы, что один взгляд на них не дал бы никому уснуть. От всего этого обилия лиц богов, богинь и демонов у меня начала кружиться голова.

– Это – Гути, – Аманда неожиданно переключилась со своего рассказа и представила мне девушку. – Она приехала из Афганистана и ухаживает за пожилыми людьми. У неё особый талант, она в снах посещает параллельные миры. А это Элинор, она видит сны-истории, с завязкой, развязкой, сюжетом.

Она замерила мне давление, процедуры были завершены.

– А не перекусить ли нам в столовой? Только сначала предупредим Пола.

Мы спустились на этаж ниже и подошли к помещению, в центре которого стоял громоздкий аппарат, похожий на томограф. Стерильная чистота, какие-то непонятные приборы на столах и полках. Едва уловимый гул давал понять, что машина работает. Рядом с ней возились Пол Нуландер и индиец средних лет с выразительными глазами и вызывающе пухлыми губами, одетый в джинсы и белый лабораторный халат. Аманда некоторое время заглядывала в дверной проем, пытаясь привлечь внимание, но мужчины были слишком сосредоточены на работе и явно чем-то озабочены.

– Ну что же, не лучшее время, физики вам не лирики, они не болтают, а занимаются делом, – хихикнула Аманда. – Давайте, девочки, дождёмся более благоприятного момента.

Мы отправились в столовую.

Но здесь самое время отступить от сюжетной линии и рассказать историю Гути, которую она поведала мне позже, когда мы стали подругами. И история эта совсем не веселая.

Гути маленькая и юркая, как ящерка. Ее имя означает «бутон» – нежный, трепетный и ранимый.

Она выросла в интеллигентной и довольно богатой по афганским меркам семье. Отец, дед и прадед были потомственными врачами, известными, уважаемыми людьми, преподавали в кабульском медицинском университете. Гути не была родным ребёнком, просто у ее приемных родителей подряд родились шестеро мальчиков, а матери очень хотелось иметь дочку, они ее и купили за шестьсот долларов у бедной женщины из той же деревни, где находился их родовой дом. Та после смерти мужа не могла прокормить своих детей, и сама предложила им забрать девочку. На тот момент Гути было восемь месяцев. Когда она бывала в деревне, иногда встречала свою родную мать и братьев с сёстрами, даже передавала гостинцы от родителей, но по-настоящему они не общались, и она искренне считала своей семьей ту, в которой выросла. Жили они иногда в квартире в Кабуле, иногда в деревне в настоящем каменном доме, не чета соседским глиняным мазанкам. Гути купалась в любви, всегда чувствовала себя под защитой братьев, репутация семьи не давала никому возможности даже косо посмотреть в ее сторону. Больше всего в детстве она любила сидеть на коленях у бабушки и слушать ее истории. Бабушка ещё помнила времена, когда по улицам городов ходили женщины в модных платьях, с красивыми прическами, в туфлях на каблуках. Лица женщин на старых фотографиях, которые бабушка тщательно прятала в числе самых дорогих ценностей и украшений, были словно из другого мира, светились улыбками, беззаботными, полными эмоций. Эти женщины могли изучать искусства и философию, ходили на концерты и ездили в путешествия, могли высказывать своё мнение, не опасаясь получить удар камнем по голове. Жизнь, конечно, нельзя было назвать легкой, но люди надеялись на лучшее будущее. Все изменилось одномоментно, когда к власти пришли талибы. Красивые лица были скрыты под бурками, началась эпоха запретов и репрессий. Затем была многолетняя война, страна страдала и истощалась, голодала, но все ещё не теряла надежды, власть снова поменялась, меняя и жизнь населения, ситуация временно улучшилась. Двадцать лет затишья, омрачаемые непрекращающимися боевыми действиями. Все детство Гути прошло в обстановке нестабильности и неопределенности, хотя лично для неё все эти заботы были где-то неподалёку, но все же не рядом, все члены семьи любимицу оберегали, как могли. Повзрослев, девушка решила поддержать семейную традицию и выучилась на медицинском факультете, получив в больнице должность хирургической сестры.