6. Что-то не так с Бартонами

Гараж Люка пах машинным маслом, горячим металлом и чем-то неуловимо детским – как воспоминания о лете, которое давно ушло. Застывший запах ушедшего детства, подобный янтарю, хранящему в себе древних насекомых. Пыльные лучи солнца пробивали крошечные окна под потолком, создавая иллюзию подводного царства, где частицы пыли плыли, словно микроскопические существа в толще воды. Где-то в углу тикали забытые часы, отмеряя время, которое для каждого из присутствующих подростков теперь имело совсем иную ценность. На старых развалившихся коробках лежала гитара – забытый друг, к которому Люк обещал себе не возвращаться, пока не найдет Джейн.

Подростки часто собирались в этом месте еще до исчезновения Джейн, гараж стал для них некой базой.

Томми бросил на пол старую куртку, чтобы сесть. Потертая ткань всколыхнула облачко пыли, на мгновение загустившее воздух. Эбби уже раскладывала на коленях записку Джейн, словно хирург перед операцией, от исхода которой зависит чья-то жизнь. Ее пальцы, бледные и непривычно дрожащие, разглаживали бумагу с почти религиозной осторожностью. Она всматривалась в текст уже битый час, прежде чем подскочить на месте.

– Вот, смотрите, – шепнула она, прищурившись через треснувшие очки. Маленькая трещина на стекле пересекала ее правый глаз, делая взгляд расколотым, как будто внутри нее самой пролегла такая же невидимая трещина с того момента, как исчезла Джейн. – Буквы. Видите? Эти – наклонены в другую сторону.

Томми наклонился ближе, его дыхание прерывистое, как у человека, который долго бежал и наконец остановился перед пропастью. Джои с интересом заглянул через плечо, его глаза расширились, словно темные колодцы, на дне которых плескалось тревожное понимание.

Люк, скрестив руки на груди, скептически хмыкнул, но за этим звуком скрывалась неуверенность.

– Может, она просто спешила. Или писала в темноте.

Эти слова – попытка ухватиться за последнюю соломинку нормальности, за мир, где девочки не исчезают при загадочных обстоятельствах, где родители не ведут подозрительных разговоров, а старики у маяка рассказывают только истории о штормах и кораблях.

– Нет! – настаивала Эбби.

Ее голос звенел от напряжения, как натянутая до предела струна скрипки. Она обвела пальцем буквы: «П», «О», «М», «О», «Г», «И», «Т», «Е». Чуть наклоненные влево, чужие среди остальных, как сломанные стрелы в ровном строю. Как крики о помощи среди светской беседы.

– Это «помогите».

Ее голос дрожал, но в этой дрожи была не только тревога, но и упрямая решимость. Так дрожит фундамент дома при первых толчках землетрясения, но не разрушается полностью.

– Это паранойя, – пробурчал Люк, но взгляд его задержался на буквах, как пловец, внезапно заметивший тень акулы под водой.

Мгновение – и он нахмурился, брови его сошлись на переносице, образуя глубокую складку тревоги.

– …черт.

Он провел пальцем вдоль послания. Даже он это увидел – тайное послание, скрытое в тайном послании, как шкатулка с двойным дном, как колодец внутри колодца. Томми вжал подбородок в плечи, словно ожидая физического удара. Его лицо побледнело, приобретая оттенок старого воска – цвет, который появляется у людей перед лицом неминуемой опасности.

– Сами подумайте… – оживленно продолжила девушка. – Я никогда не занималась писательством – просто записывала в блокнот теории про пропавших девушек… Томми…

– Я хочу уехать учиться во Флориду… – задумчиво ответил он. – Мы обсуждали это с Джейн, а она говорила, как я круто буду смотреться в красном кабриолете под пальмами.

– И она после того случая на дереве была против курения Джои. Он тогда чуть легкие себе не выкашлял, – подтвердил Люк.

– Странно… – пробормотал тот. – Может, это еще одно тайное послание? Шифр?

– Можно докрутить, – согласилась Эбби. – Не бросать свои записи – значит продолжать расследование. Вашингтонский университет… Ее увезли в Вашингтон?

– Вашингтонский находится в Сиэтле, – покачал головой Томми. – Отец говорил поступать туда, чтобы быть ближе к дому, когда у него откажет печень, – мрачно добавил он.

– Позитивно, – прокомментировал Люк. – Окей, продолжать расследование, Сиэтл… А что насчет сигарет?

– Она хочет, чтобы я тоже обязательно принимал участие в расследовании, – тут же заявил Джои с особой гордостью. – Она верит в меня.

– Безусловно, но едва ли тут такой смысл, – снисходительно произнесла Эбби, кусая колпачок ручки. – Над этим еще стоит подумать, пока в голову ничего не идет. Но главное вот что – она в ту ночь не могла поделиться ничем с родителями… Или поделилась, но они… По какой-то причине промолчали. Позволили этому случиться. Оба варианта…

– Не радуют, – закончил за нее мысль Томми.

Все молчали. В этой тишине звучала целая симфония невысказанных страхов – оркестр тревоги, исполняющий свою бесшумную, но от этого не менее пугающую мелодию. Каждый из подростков осознавал: они перешли черту. Теперь они знали то, чего знать не следовало, и это знание превращало их в мишени.

И тут – как удар грома в безоблачное небо – раздался глухой, тяжелый звук подъехавшей машины. Шины прошептали по гравию, как чьи-то голоса, произносящие угрозу. Двигатель замолк, оставив после себя зловещее эхо.

Томми вздрогнул, словно по его телу пропустили электрический разряд. Эбби выронила записку, бумага спланировала на пол, как подбитая птица. Люк мгновенно вскочил на старую деревянную коробку, кряхтящую под собственной тяжестью, и дотянулся до маленького окна под потолком. Его силуэт на фоне пыльного окна напоминал часового на сторожевой башне осажденной крепости.

– Черт возьми, это Бартоны! – зашипел он вниз, и в этом шипении слышался настоящий ужас, подобный тому, что испытывают люди, увидевшие приближающуюся волну цунами.

Эбби и Джои сбились в кучку за верстаком, как загнанные животные, ищущие последнее убежище перед охотниками. Их дыхание смешалось в единый рваный ритм. Томми остался стоять посреди гаража, глядя на Люка, его взгляд вопрошал без слов: «Что теперь? Куда бежать, когда некуда бежать?»

– Они заходят в дом, – прошептал Люк, все еще прижавшись к оконной раме, словно примерзнув к ней от ужаса. – Мистер Бартон и миссис Бартон. Быстро, прямо через парадную дверь.

Их передвижения не были небрежными или случайными. В них читалась цель – четкая, зловещая, неумолимая, как стрелка компаса, указывающая на север.

Гараж вдруг стал тесным, горячим, как консервная банка на солнце. Кислород, казалось, исчерпался, уступив место спертому воздуху страха, который заполнил лёгкие каждого из них, затрудняя дыхание.

Шорох – щелкнула входная дверь. Звук был обыденным, но в контексте происходящего приобрел зловещий оттенок – так щелкает капкан, ловящий жертву. Тени зашевелились за стеклом, размытые и неясные, но от этого не менее пугающие – тени преследователей, чьи мотивы оставались такими же тёмными, как они сами. И тут раздался голос, глухой и тяжёлый, сквозь перекрытия, подобный звуку земли, падающей на крышку гроба.

– Люк! Сейчас же поднимись наверх! Надо поговорить.

В этих простых словах таилась бездна невысказанных угроз. Интонация была обыденной, но за ней скрывалось что-то настолько неправильное, настолько чуждое, что волоски на руках подростков встали дыбом, как у животных, почуявших приближение хищника.

– Отец, – констатировал Люк, недовольно поджав губы.

Ребята в ужасе переглянулись. Люк спрыгнул с коробки, вытер о штаны ладони, мокрые от пота. Его лицо было каменным, но за этой маской застывшего спокойствия бушевал ураган эмоций – так море может казаться спокойным на поверхности, когда на глубине бушуют смертоносные течения.

– Сидите тихо, ясно? – бросил он, уже уходя к двери.

Голос его звучал жестко, но в нем была теплая забота – такая, какая бывает у тех, кто не умеет говорить о чувствах вслух. Забота командира, отправляющего своих солдат в укрытие, пока сам идет навстречу опасности.

Он на мгновение обернулся, и в этом коротком взгляде сконцентрировалась вся сложность момента – страх за себя, страх за друзей, и глубокое, тяжелое осознание, что сейчас он переступает черту, за которой нет возврата:

– Если через пятнадцать минут меня не будет – валите. Поняли?

Эти слова упали в тишину гаража тяжело, как камни на дно пруда, всколыхнув волны потаенных тревог. В них содержалось то, что никто не хотел признавать вслух. Что исчезновение Джейн – лишь первое звено в цепи тайн.

Не дождавшись ответа, он исчез за дверью, оставив после себя только запах масла и тонкий, едва слышный звон чужой тревоги в воздухе – словно невидимая струна натянулась между гаражом и домом, вибрируя от приближающейся опасности.

Оставшиеся трое застыли среди инструментов и машинного масла, словно насекомые в янтаре. Томми, Эбби и Джои прислушивались к каждому шороху, к каждому скрипу половиц наверху. Их дыхание стало поверхностным и тихим, как у загнанных в угол животных, готовых к прыжку или к смерти.

Пятнадцать минут. Девятьсот секунд между безопасностью и неизвестностью. Девятьсот ударов сердца, отсчитывающих время перед решением – бежать или остаться, искать или скрываться, бороться или сдаться.

Молчаливый отсчет начался, сопровождаемый лишь тиканьем забытых часов в углу гаража – механического сердцебиения этого тесного мира, который с каждой секундой становился все более чужим и опасным.

***

Люк поднялся по скрипящей лестнице. Каждый шаг звучал слишком громко, как приговор, эхом отдающийся в пустоте дома. В груди у него сжималось то самое чувство – тяжелое, знакомое с детства: когда знаешь, что будет больно, но все равно идешь вперед, словно мотылек, летящий на пламя собственной гибели.

В гостиной застыли Бартоны. Мистер Бартон, высокий, хмурый, с прищуренными глазами, напоминающими прорези в маске обвинителя. Миссис Бартон – натянутое лицо, губы сжаты в тонкую линию, будто стремящуюся стереть саму возможность сочувствия. Отец Люка стоял рядом с ними, с руками в карманах джинсов, лицом, отлитым из серого камня древних идолов.

– Крайне неприятная ситуация, – говорил мистер Бартон. – Ваш сын с друзьями заигрался, тревожит людей, лезет куда не следует. Мы хотим, чтобы это прекратилось.

– Мы и так переживаем, – добавила миссис Бартон, не глядя на Люка, словно сам взгляд мог запятнать ее. – И вдруг они… выламываются к нам, расспрашивают… Мы хотим немного покоя. После всего случившегося, мы не можем оправиться.

Люк молчал, глядя в пол, где каждая трещина казалась картой его будущих шрамов. Он кожей чувствовал фальшь в голосе Бартонов, однако сказать ничего не мог. Кому из взрослых будет дело, что родители обчистили комнату Джейн сразу после ее исчезновения и сказали, что она и была такой: пустой, почти заброшенной. Отец медленно подошел к нему, все еще держась подчеркнуто спокойно, как хищник перед прыжком.

– Я разберусь, – сказал он Бартонам. – Люк получит свое.

Мистер Бартон кивнул, печать одобрения на непреклонном приговоре. Миссис Бартон бросила короткий, жалостливый взгляд, который был хуже тысячи упреков – тонкий нож, проникающий глубже кулака.

Отец вежливо открыл им дверь. Пара вышла, не оглядываясь, унося с собой последние крупицы защиты. Дверь щелкнула за их спинами. Тишина в доме стала вязкой, глухой, как пепел, заполняющий легкие.

Отец повернулся к Люку. И в одно мгновение лицо его изменилось, маска цивилизованности сползла, обнажая зверя под ней. Он шагнул вперед резко, словно взрыв, и ударил сына тыльной стороной ладони по щеке. Щелчок был сухим, болезненным, как треск ломающейся кости надежды. Кровь тонкой струйкой сочилась из губы.

Люк пошатнулся, стиснул зубы, держа боль внутри, как привычного пленника.

– Ты позоришь меня, – прошипел отец.

Его лицо было близко, дыхание пахло перегаром и злостью, пустынным ветром, обжигающим душу. Второй удар – по затылку. Люк инстинктивно съежился, не давая себе упасть, как дерево, которое гнется, но не ломается под ураганом.

– Я работаю всю жизнь, чтобы нас хоть кто-то уважал, а ты, мелкий уродец, рушишь все одним махом. В мать пошел…

Третий удар был слабее, скорее толчок в грудь, но от него у Люка на миг перехватило дыхание, словно кто-то сжал само сердце ледяной рукой. Он стиснул кулаки. Сдержался. Не ответил. В этом доме было только одно правило: никогда не отвечать.

Отец выпрямился, тяжело дыша, зверь, насытившийся на время.

– Убирайся к себе. Чтобы я тебя не видел до завтра.

Люк молча повернулся и ушел вниз по лестнице. Каждый шаг давался ему так, будто он спускался против ураганного ветра, по невидимой лестнице из шипов и осколков.

– Луше б твоя мамаша тебя с собой прихватила! – крикнул ему вслед отец.

Когда Люк вернулся в гараж, его друзья замерли, глядя на него. На распухшую щеку, на пустой, тугой взгляд, в котором читалась история, старая как мир. Но Люк только махнул рукой.

– Забейте. Живой. Погнали дальше работать.

И улыбнулся криво, так, как улыбаются те, кто привык стоять на своих ногах, даже когда весь мир сотрясается от ударов, как маяк, продолжающий светить сквозь самый черный шторм.