– Я вам тут помочь не смогу. Вот конструкция планера, механизации, оснащённость бортовым оборудованием. Это всё наши вопросы. Бортовой интеллект – это вам в Лабораторию искусственного сознания. Они были поставщиками центрального процессора…

– Ну, что ж, спасибо и на этом. – Я встаю и, кивнув ведущему, покидаю кабинет.

Краем глаза замечаю, как за окном что-то неуловимо меняется – словно лёгкая тень, до того лежавшая на стекле, внезапно испаряется.

Когда прохожу турникет проходной, дроид приветственно щёлкает клешнёй. И я киваю в ответ.

Очередным этапом расследования решаю посетить личные дома пилотов и осмотреть всё лично. Получение разрешения на доступ не занимает много времени.

Дом встречает щенячьим восторгом целой кучи уборщиков, швейцара и прочей роботизированной чепухи, наполнивших все современные жилища. Один из ретивых уборщиков тут же на входе умильно пылесосит и без того чистую одежду. Отмечаю про себя, что искусственный интеллект компьютеризированного дома весьма неплох.

Долго хожу по комнатам, и вся эта напичканная электроникой шушера неотступно таскается за мной. Следят? Или соскучились по человеку? Всё-таки есть в них что-то откровенно болезненное, пускай и ведут себя словно живые существа. Кем, на самом деле, они никогда не были и, наверное, никогда не будут. Раньше казалось, ещё немного, и роботы оживут, станут неотличимы от людей, но… Чего им так и не хватило? Души? А у Марго она есть? Вечный неразрешимый вопрос… И источник постоянной хандры всех "кентавров". Меня он зацепил после второго пробного вылета. Да больше так и не отпустил…

В доме спартанская обстановка. Как и все «кентавры», его хозяин вёл затворническую, уединённую жизнь отшельника. Ничего предосудительного. Единственная привязанность пилота находилась совсем не здесь.

Заглядываю в столовую, где стоит кухонный принт. Насколько я знаю, оставшиеся продукты и даже расходники были досконально проверены – ни ядов, ни токсинов, в общем, ничего, что могло бы так надёжно вырубить пилотов. И анализ внутридомовой микрофлоры ничего не дал. Всё идеально чисто – процессор дома бдит безукоризненно. Искать надо где-то в другом месте.

Что ж, когда нет работающей версии, приходится просто копить информацию, стараясь её не анализировать. Пусть мозг сам всё структурирует, как ему удобно. Когда наберётся критическая масса фактов, решение проявится само собой. А может и не проявится…

Последовав совету главного конструктора завода «Заслон», решаю посетить Центр мозга и искусственного интеллекта. Заведение максимально закрытое, но учитывая мой нынешний статус, мне теперь и там готовы распахнуть двери.

Задав маршрут аэро-коптеру, откидываюсь на спинку сиденья. И пока машина едва слышно жужжит движками, я отрешённо гляжу сквозь прозрачные борта. Там неторопливо проплывает привычная архитектура мегаполиса – гигантские стеклянные, словно выполненные под единую копирку, пирамиды жилых агломераций и огромные путепроводы, охватывающие сплошной бетонной сетью пустынный ландшафт между этими человеческими муравейниками. А ведь когда-то города были совсем иные – поразительно красивые в своём неповторимом разнообразии. Архитекторы тогда, наверное, не знали продыху, творя всё более совершенные здания… Готика, раннее барокко, позднее барокко, прекрасное рококо. И вот, ныне дотворились до этого… Единообразно пирамидального.

Я сам когда-то неплохо рисовал. И даже подумывал… Но выбор сделал в пользу пространства и полётов. Что совсем ни удивительно – какой мальчишка не мечтал участвовать в эпических космических баталиях? Романтика Войны… Пока не уткнёшься носом в её ухмыляющийся страшный череп.

Центр мозга стоит особняком среди стеклянных монстров – он занимает несколько зданий, ещё сохранивших индивидуальность. Сложно сказать наверняка, когда они реально были построены – все эти карнизы, колонны и балкончики с мансардами вполне могли лечь на чертёжный принтер и относительно недавно. Но смотрелся Центр этаким свидетелем давно ушедших эпох.

Коптер на мгновение замирает перед силовым полем и, пройдя идентификацию, круто пикирует на лужок с зелёной травкой перед главным зданием. Там меня должен встретить заместитель по научной работе.

Но мужчина, стоящий на травке, кажется мне слишком молодым для такой серьёзной должности. Худой, подтянутый… И подозрительно похожий на военного.

– Приветствую. – Встречающий протягивает руку.

– Представитель Адмира…

– Знаю-знаю, – как-то совсем по-граждански перебивает тот.

И я делаю вывод, что только подозрительно похож…

– Вы же из «наших»? – спрашивает мужчина.

– В смысле? – не понимаю я.

– «Кентавр»?

– Как определили? – Я уверен, что разъём на затылке он ещё не имел шансов заметить.

– По моторике… – Неопределённо поживает плечами. – У «кентавров» примечательная походка, осанка… Конечно, только для тех, кто имел с ними раньше дело.

Я наконец понимаю – мы же отлёживались целый месяц в Центре после обретения коммуникаторов…

– Ну, вот, мы теперь настоящие «кентавры». – Оптимизм Вана никогда не знал границ.

В палате только наша эскадрилья – полный здорового оптимизма Ван, молчаливый Лом, интеллектуал Ганс и наш комэск Исса. Крайняя операция по вживлению коммуникаторов прошла две недели назад, и мы первый день как немного очухались. Голова уже не огромный чугунный колокол, в который с частотой пульса стучат все кому ни лень, а любой маломальский звук со стороны вызывает там незамедлительный резонанс. И мечется этот срезонировавший звук по черепной коробке, как какой-нибудь пойманный в ловушку зверёк. А что ему мешает вырваться на свободу через недавно приобретённую щель разъёма контроллера в затылке, остаётся неразрешимой загадкой.

Теперь в эту щель постоянно задувает, и когда резонанс в кои-то веки затухает, начинает казаться, что там завывают и свистят все ветры Земли – от утреннего лёгкого средиземноморского бриза до урагана Катрин. Очень неприятное ощущение. Так ещё и каждая мышца напоминает о своём существовании непрерывной болью. Словно заживо содрали кожу и теперь сыплют на обнажённые мышцы соль. А тут Ван с его: мы – «кентавры». Оптимист… Чтоб его.

– Может выберемся в город? – неожиданно предлагает Исса. – Отвлечёмся. Девчонок подцепим…

– А что, – садится на кровати Лом, – Мы же теперь «кентавры», и никому ничего не надо доказывать – визитная карточка теперь на затылках.

Я сквозь завесу боли начинаю тихо смеяться – нашёл чему радоваться. Будь моя воля, с удовольствием променял бы пару лет своей жизни на пару часов без этой постоянной изматывающей боли… И даже поедаемые горстями обезболивающие пилюли ни хрена не помогают.

– Она когда-нибудь пройдёт? – задаю в пустоту риторический вопрос.

– Потому, отрывай задницу от кровати и вперёд, к приключениям, – бодро командует Исса, и все, подчиняясь команде, поднимаются с опостылевших кроватей и медленно облачаются в больничные пижамы.

– Это мы что, как какие-то пенсы в пижамах пойдём по девчонкам? – прямолинейно удивляется Лом, разглядывая в зеркале своё непрезентабельное отражение, – Здрастье, мы с дома престарелых сбежали… Они же нас засмеют.

– Скажем, что раненные пилоты со спец. операции на Альтаире, – врёт как дышит Ван. Тот любую ситуацию запросто развернёт в нужную для себя сторону. Его и прозвали Ваном в честь известного героя сказок – «Избушка, избушка, встань к лесу…».

Наружу выбирались через окно палаты. Поддерживая друг-друга, с трудом доковыляли до силового поля по ограде Центра. А когда Ганс, как самый умный, попытался в щитке снять защитное поле, сирена переполошила весь персонал Центра…

Прибывшую на аэро-скутерах группу быстрого реагирования мы встречали уже лёжа на кроватях – глав. врач, мировой, кстати, мужик, прикрыл нас – сказал, что ложная сработка. Выгнать, конечно, из училища нас тогда никто бы уже не выгнал, но на «губе» посидели бы. Для прочистки недавно армированных мозгов…

– Профессор Семён Колобков, – представляется встречающий и сразу интересуется, – Какая вам требуется информация?

Я показываю на свою «гребёнку» в затылке.

– По «кентаврам».

– Вы по поводу ЧП со звеном с "Bon Gam Gas"?

– А вы откуда знаете? – Настороженно смотрю на собеседника.

– Мы уже готовили предварительное описание произошедшего. Всё-таки, мы – головной институт мозга. Извиняюсь за тавтологию. Из Адмиралтейства к нам обратились в первую очередь.

– Интересно. И какие ваши выводы?

– Невыясненной этиологии.

– Чего?

Колобков усмехается:

– Причина патологии неизвестна…

– А какие предположения? – не отстаю от зама по науке, – Возможная ошибка при операции? Саботаж? Диверсия со стороны неизвестного противника? Случайностью, выведение из строя пятерых «кентавров», назвать сложно.

– Течение операции проанализировано и по визуалу, и по архиву ассистентского операционного комплекса. Никаких ошибок хирургической бригады на этапах операции не зафиксировано.

– То есть, хирург не виноват?

Колобков пожимает плечами.

– Со стопроцентной уверенностью утверждать не берусь. Требуются дополнительные исследования…

– Ясно. Тогда, пускай пока сидит.

– Кто сидит? – переспрашивает Колобков.

– Даниил Соболев. Он же под арестом.

– Да-а? – искренне удивляется собеседник, – Не знал.

– Поэтому советую поторопиться с обретением стопроцентной уверенности. Там далеко не курорт.

– Понял. Постараемся. Я Даниила знаю лично – отличный хирург.

– Тем более.

За разговором проходим в кабинет профессора. И я оценивающе оглядываю обстановку. В отличие от старорежимной архитектуры фасада здесь всё по последнему слову техники и дизайна. Интерактивные стеновые панели, рабочий стол-трансформер, адаптационные кресла. Сидеть в таких одно удовольствие – в зависимости от настроения они ненавязчиво подберут нужную форму и жёсткость.

– И всё-таки, каков механизм повреждения мозга? – удобно устроившись в кресле, задаю насущный вопрос.

– Смотрите.

Мановением ладони Колобков выводит на стеновые панели объёмные карты сканирования мозга пилотов. И я оказываюсь в окружении пяти сплетённых из сверкающих нитей клубков. Правда, внутри каждого затаилась огромная чёрная клякса, полностью поглотившая свет мысли чужого мозга. Такое впечатление, что я снова в пространстве, полном ярких звёздных скоплений и зловеще расплывающихся туманностей.

– По неизвестной причине передача нервных импульсов по дендритам к аксонам в областях…

– Профессор, постойте, – быстро перебиваю с удовольствием погружающегося в узкоспециализированные термины профессора, – Нельзя ли попроще?

– Кхм-м, попроще? – Тот с удивлением смотрит на меня.

– И желательно, на пальцах, – прошу я.

Колобков с сомнением переводит взгляд на свои тонкие пальцы. Потом снова на меня. И я ободряюще киваю головой.

– В общем, достоверно установлено, что поражение распространилось через установленный в левой височной доле приёмник коммуникатора. Бактериальная природа поражения полностью исключена. Возможно, причиной послужил мощный электромагнитный импульс. Возможно, атака вирусной программы.

– Предположительный источник того и другого? – Для ускорения приходится постоянно перебивать словоохотливого профессора.

– Кто бы знал. Само устройство коммуникатора с периферийными элементами оснащено мощной защитой от паразитарных сигналов. И как её удалось обойти, и кто за этим стоит… Загадка.

– Последствия?

– Поражения настолько обширные, что охватили практически весь неокортекс с ближайшей подкоркой, лимбическую систему, ретикулярную формацию…

– Профессор…

– Установлено изменение когнитивных функций, выраженное угнетение сознания до сопора…

Я с укором смотрю на собеседника, но тот даже не замечает моего печального взгляда. И пока профессор продолжает сыпать специфическими терминами, делаю вывод, что у парней всё плохо.

– Надежда на восстановление есть?

Осадив на полном скаку любимого медицинского конька, Колобков пожимает плечами:

– Надежда, конечно, умирает последней, но…

И это многозначительное «но» хорошо всё мне объясняет.

– А почему прекратился выпуск «кентавров»? – напоследок решаю прояснить давно мучивший меня вопрос, – Насколько я знаю, всё ограничилось пятью эскадрильями? Концепция себя не оправдала?

– Почему же. Концепция прекрасно себя показала. Методика была отработана, хорошо себя зарекомендовала.

– Так что мешает сейчас штамповать пилотов-«кентавров»? – не понимаю я.

– А вы не знаете? – искренне удивляется Колобков.

– Нет. И что же?

– Наш Центр мозга отвечал за разработку методики армирования жизненно важных органов, создание нанокорсета для мозга. Но мы столкнулись с критическим побочным эффектом – перманентная, непрекращающаяся боль у постоперированных. И как следствие – угнетение физиологических функций человека. А купировать болевой синдром не получалось. Несколько испытателей на этапе отработки методики покончили жизнь самоубийством, некоторые скончались от послеоперационного шока…

Колобков задумывается, и я терпеливо жду, когда он вернётся ко мне из лабиринта своих мыслей. Наконец он продолжает:

– Выход был найден через объединение сознания человека с искусственным интеллектом. Странным образом искусственный интеллект бортового компьютера придал нужную устойчивость психике пилотов. Но…

– Что, но?

– Таких платформ было создано только двадцать семь. И они все сейчас задействованы… Точнее, теперь уже только двадцать. Все последующие попытки создать нечто похожее закончились неудачей. Даже банальное клонирование провалилось. – Профессор разводит руками, совсем как двоечник студент на экзамене по анатомии.

– А в чём сложность?

– Не знаю. Не наша «епархия»…