1824 год

Он плывет по Медвежьей Реке в своей примитивной лодке из бизоньей шкуры. Сразу за изгибом каньона вода становится горькой и солёной — такой солёной, что язык немеет. Это вода Великого Солёного Озера. Никто из белых здесь не был. Никто не знал, но Джим верил своему чутью.

Он, Джим Бриджер, двадцати лет от роду, почти мальчишка, которого никто ни во что не ставит, оказывается прав в споре. Он выигрывает пари. Он открывает озеро, которое потом нанесут на географические карты. Он сидит в лодке один. Вода под ним бездонная, вокруг — пустота, только чайки кричат так же жалобно, как сейчас скрипит половица в коридоре.

— Вот она, судьба, — бормочет он в темноту. — Я мог тогда повернуть назад, и никто бы не узнал. Но я поплыл дальше. Почему?

Потолок молчит, ни звука не исходит со стороны потолка. Никто не произносит ни слова. Только вопрос беззвучно дрожит в воздухе.

Почему Джим не повернул обратно? Потому что он не мог иначе. Потому что внутри горело — горело, как костёр, который не потушить. Узнать. Увидеть. Пойти туда, где не был никто. Этот огонь испепелил его жизнь. Ослепил глаза. Но пока он горел — Джим жил.

1835 год

Доктор Маркус Уитман стоит над ним со скальпелем в руке. Индейцы вокруг смотрят, раскрыв рты. Из спины торчит наконечник стрелы — проклятые Черноногие. Целых три года Джим носил в себе наконечник стрелы. Три года железо тёрлось о кость, гноилось, болело так, что ночами он не спал, впивался зубами в толстый сыромятный ремень, чтобы не кричать.

— Крепись, капитан, — говорит Уитман.

— Я креплюсь, доктор, — цедит сквозь зубы Бриджер.

Наконечник выходит с чавкающим звуком. Три дюйма кованого железа. Уитман показывает его индейцам. Те удивлённо вскидывают руки, жестикулируют, громко обсуждают извлечённый из спины Джима наконечник стрелы.

— Ты можешь подняться, Джим, — произносил доктор и протирает ладонью выступивший на лбу пот.

Бриджер встаёт. Плечо саднит, по рубашке течёт кровь. Но он стоит. Он всегда стоит. Нельзя иначе, потому что если упадёшь в этих горах — то уже не поднимешься.

1843 год

Чёрная Развилка. Это место, где он решил остаться.

Вот он стоит на берегу ручья, смотрит, как его люди рубят лес для первого дома. Джим тоже работает топором. Топор тяжёлый, но рука помнит. Рядом — Луи Васкес, его партнер, молчаливый француз с вечно хмурым лицом.

— Здесь будет форт, — говорит Бриджер. — Здесь будет дорога.

— Здесь никого нет, — отвечает Васкес.

— Будут. Тысячи. Ты увидишь. Я назову этот укрепление моим именем.

Так возник Форт Бриджер.

Потом придут мормоны. Придут с ружьями и проклятиями. Сожгут его дома. Угонят скот. Он будет прятаться в лесу, слушать, как трещат бревна — его бревна, которые он сам укладывал, подгонял одно к другому. Чужие голоса. Чужая земля.

— Никогда не доверяй святошам, — учил его старый траппер. — У них совести нет, только вера.

Джим не послушал.

Шёпот в темноте

— Отец.

Голос Вирджинии. Реальный. Из настоящего.

— Ты опять говоришь сам с собой.

— Я не с собой, — хрипит он. — Я с ними.

Она садится рядом. Кладёт руку на его лоб — прохладную, пахнущую мылом. Рука дочери. Маленькой девчонки, которую он выкормил бизоньим молоком, когда её мать умерла при родах. Прямо здесь, в форте. Скончалась четвёртого июля восемьсот сорок девятого года. Джим хорошо помнит эту дату.

— С кем ты разговариваешь, отец? — спрашивает она тихо. Знает, что не поймёт, но спрашивает.

— С друзьями, — говорит он. — Они пришли попрощаться.

Она вздыхает. Думает — бред. Старческий маразм. Скоро конец. И она права. Конец скоро. Но это не бред.

1857 год

Армия Джонстона вмерзает в снег у стен его форта. Мормоны сожгли все припасы. Солдаты едят дохлых мулов. Офицеры, эти напомаженные щёголи из Вест-Пойнта, смотрят на него почти с мольбой, смотрят так, будто он — последняя надежда.

— Проведи нас через перевал, Бриджер, — угрюмо просит Джонстон. — Говорят, ты знаешь короткую дорогу.

Бриджер усмехается. Конечно, он знает нужную тропу. Он проложил её сам, он открыл этот путь, когда вёл Стенсбери в пятьдесят первом. Когда гнал фургоны с мехами в Сент-Луис. Когда тащился пешком, мёрз и голодал, пока эти господа пили бренди у жарких каминов.

— Пятьдесят долларов, генерал. Попрошу золотом. И я покажу вам перевал, которого нет ни на одной карте.

— У нас нет денег. Мы не наскребём столько.

— Тогда дайте мне просто хорошее седло. И чтобы никто не совал нос, когда я веду.

Он ведёт их через перевал Бриджера, свистит ветер, метёт метель. Ветер воет так, что не слышно собственного голоса. Вокруг — ни одного дерева, только снег и камни. Люди падают. Мулы слепнут. Но он идёт, и они идут за ним. Они верят ему, потому что он — легендарный Джим Бриджер. Он не теряет направление. Никогда.

Слепота

Перелом наступает внезапно.

Не в бою, не в горах, где он ждал смерти тысячи раз. А здесь. В этой проклятой дыре — Даллас, Миссури. Он сидит на крыльце, смотрит на запад — туда, где должны быть горы. Но их нет. Только расплывчатое серое пятно. Как будто кто-то закрасил небо белилами.

— Вирджиния, — зовёт он.

— Да, отец?

— Где горы?

— Горы, отец?

— Те горы. Скалистые. Я их всегда отсюда видел. Они там, на горизонте. Синие-синие.

Она молчит. А потом — тихо, чтобы он не слышал — всхлипывает.

В этот момент он понимает всё.

Глаза умерли. Он больше никогда не увидит Скалистых гор.

По ночам под потолком сгущаются тени, проявляются лица. Теперь их много. Вот Саблетт — весёлый, с вечно красным носом, предлагает ему глотнуть виски из фляги. А вот Гаррис, Чёрный Моисей, который видел больше, чем любой скаут. Васкес, старый друг. Джек Робинсон, с которым они вместе возводили форт. И другие. Те, чьи имена никто не помнит. Трапперы, которых убили Черноногие. И те, кого убил он сам. Они стоят с краю, молчат, смотрят.

— Подвиньтесь, — говорит Гласс. — Дайте человеку пройти.

Они расходятся.

Потолок становится небом. Небом над Южным Перевалом. Тёмным, бездонным, звёздным небом.

Он смотрит в это небо, и в первый раз за много лет улыбается.

— Джим, — зовет его кто-то. — Джим, ты готов?

— Готов, — шепчет он. — Я всегда был готов.