Иллюстратор Андрей Ветер

© Андрей Ветер, 2026

© Андрей Ветер, иллюстрации, 2026

ISBN 978-5-0070-5835-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Старик
рассказ

Потолок

Старик неподвижно лежал на кровати и неотрывно смотрел в потолок, выискивая там что-то. Старик был накрыт одеялом с множеством разноцветных заплаток. Он смотрел вверх и видел то, что видят остальные люди: пыльные доски, затянутые тонкой многолетней паутиной. Но иногда он видел другое. Он видел призраков.

Сначала они приходили по ночам, затем стали являться днём, не стесняясь солнечных лучей. Они были то неясными, почти без очертаний, то вдруг становились отчётливыми, узнаваемыми. И однажды какая-то из теней сказала: «Джим, старый дьявол, ты что, напрочь утратил рассудок? Эй, Бриджер, встряхнись, вернись на Тропу».

И старик внезапно понял, что жизнь его пошла вспять, она каким-то неведомым образом возвращала его в прошлое.

Вот доски над ним разошлись, и вместо чердака над ним открылось небо, то самое небо, которое видел над Южным Перевалом, такое тёмное и близкое, что звёзды, кажется, можно рукой достать. И тишина… А потом из углов, как дым от утреннего костра, начали выползать они… Призраки…

Вон там, у двери, стоит старый Хью Гласс. Смотрит на меня, думал старик, он ухмыляется во всю свою изодранную морду. У него весь бок был вырван когтями медведя-гризли, когда они двадцать третьем поднимались к Йеллоустоуну. Джим с Фицжеральдом должны были ждать, пока он умрёт. Они много спорили, не пристрелить ли Гласса, чтобы не мучился… Да только Фиц забрал его ружьё, и они ушли. Джим пацаном, чёрт возьми, ему было страшно. А Хью потом прополз на брюхе четыре сотни миль. Четыре сотни! С голыми рёбрами. И нашел их стоянку. Нашёл! Схватил Джима за горло… И отпустил. Сказал, что Джим слишком молод и, пожалуй, не должен гнить в сырой земле из-за озлобленности Гласа. Такое забыть невозможно.

И вот Хью Глас пришёл к нему, когда Джим беспомощный. Гласс молчит сейчас, только смотрит.

Следом за Гласом появляется на своём белом коне Джон Фицпатрик Сломанная Рука. Лучший из трапперов тех времён. Он ведёт ораву в шестьсот человек по верховьям Миссури. Вокруг Черноногие — как волки, только их глаза в кустах горят. А трапперы идут, идут, ставят капканы, бьют бобра.

Вскоре Джим Бриджер знал каждую чёртову трещину в тех скалах. Карту носил в голове, пока Господь Бог не решил, что Джим слишком много видел, и не задёрнул шторки.

— Слышишь, Хью? — шепчет Джим в потолок. — Ты злился, что я бросил тебя полумёртвым. А сейчас мне страшнее. Не потому, что смерть рядом. А потому, что мне кажется, что я уже там. Я слышу плеск воды в Биг Хорне. Я чую запах мокрого бизона и пороха. Этот дом пахнет плесенью, а я хочу запах дыма и прерии. Призраки на потолке не отступают. Они наступают. Скоро они сомкнутся вокруг меня, и я больше не увижу эту дурацкую побеленную штукатурку. Я увижу Скалистые Горы от края до края. Вот тогда я снова стану собой. Пошевелитесь там, черти. Подайте мне мою винтовку. Я иду в последний патруль.

Он лежит под шерстяным одеялом — тяжёлым, пахнущим пылью и чем-то кислым, чем пахнут все вещи в домах, где давно не было женщин. Шерсть колется. Он уже не помнит, когда последний раз чувствовал тепло по-настоящему. Кажется, это было там. В том мире. Куда он уже никогда не вернется.

Джим Бриджер смотрит в потолок.

Взгляд мутный, серый. Раньше эти глаза различали след бизона среди тысяч других на твердой как камень равнине. Они замечали дым индейского лагеря за пятьдесят миль, когда молодые офицеры с их дурацкими подзорными трубами видели только марево. Глаза, которые никогда не ошибались. Которые знали каждую складку земли от Великих Равнин до Тихого океана.

Теперь они не различают даже трещины в побелке.

И не нужно… Потому что трещины шевелятся.

Они ползут, как змеи. Собираются в узоры, в лица, в очертания гор. Он знает — это кажется бредом. Дочь, Вирджиния, говорит, что ему померещилось. Хорошая девка. Сильная. Сама выкормила его, когда ослеп и не мог уже ничего. Вон она там, в кухне, гремит посудой. Придёт, напоит чаем. Потом уведёт спать, как ребёнка.

Но она не видит того, что видит он…

Потолок исчезает.

— Ты здесь, Джим? — голос доносится откуда-то слева, это человек, но человек без тела.

Джим узнаёт его голос. Голос человека, который тащился на брюхе четыре сотни миль с разодранной спиной, питаясь ягодами и падалью. Голос человека, которого он бросил.

— Я здесь, Гласс, — шепчет старик. — Я всегда был здесь.

Хью Гласс выходит из тени. Лицо пересечено старыми шрамами, от уха до подбородка белесый рубец. Одет в заскорузлую замшу. За поясом — томагавк.

— Ты оставил меня, — говорит призрак без злобы. Просто констатирует факт. — Ты взял мою винтовку?

— Я был мальчишкой, — шёпот тоньше, чем ему хотелось бы. — Мне было семнадцать… Я боялся всего вокруг… В тот раз я впервые увидел такую жестокость, такие раны… Кровавый мешок, а не тело… Мы думали, ты не выживешь, поэтому ушли… Ты не мог выжить…

— Я выжил.

— Знаю.

Хью подходит ближе. Садится на край кровати. Перед ним живой — такой же настоящий и осязаемый, как доски этого дома. Старый Бриджер чувствует тяжесть его тела. Или это одеяло сползло, такое тяжёлое одеяло…

— Ты хорошо воевал, Джим, — говорит Гласс. — Позже. Я слышал про тебя. Ты стал самым известным среди нас, среди трапперов.

— Стал. А теперь вот…

— Теперь ты как я тогда. Лежишь и ждёшь, когда придёт смерть.

— Я не жду.

— Врёшь. Вот я в тот раз не ждал смерти, хотя на мне живого места не было. Я не ждал, я боролся за жизнь, я сопротивлялся, дрался. Дикий зверь не дерётся с такой яростью, какой дрался я. в те дни… А ты лежишь, словно уже умер.

Бриджер молчит. Потому что это правда. Он ждет. Но не смерти. Он ждет, когда туман рассеется и он снова увидит.

Рядом с Глассом появляется другой. Высокий. С рыжей бородой, в которой уже много седого. Фицпатрик по прозвищу Сломанная Рука.

— Ты помнишь тот день на реке Паудер? — спрашивает Фицпатрик. — Когда Шайены нас окружили?

— Помню.

— Ты вёл нас через болото, в кромешной темноте. Я думал, мы все утонем.

— Мы не утонули.

— Нет. Ты вывел. Ты всегда выводил.

Фицпатрик протягивает руку. Бриджер чувствует — нет, не чувствует, но знает, что если он сейчас подымет свою дрожащую ладонь, она встретит что-то. Что-то похожее на руку. Но его рука не слушается, немощное тело отказывается подчиняться Джиму. Рука лежит поверх одеяла, сухая, в коричневых пятнах, с распухшими суставами. Рука старика. Не та, что сжимала приклад так, что костяшки белели. Не та, что бросала лассо в ночи и всегда захватывала добычу.

— Ты умираешь, Джим, — говорит кто-то третий.

Томас Фитцпатрик был реален. Он стоял здесь, на потолке, сейчас его лицо расплывается, превращается в пятно.

— Все мы умираем, — отвечает Бриджер тихо.

Он закрывает глаза — и проваливается, но не в сон, а в то, что хуже сна. Он проваливается в вязкую память, которая стала такой же реальной, как этот дом.