Цитаты из книг автора «Андрей Ткачев»

В старости понимаешь, как важно время. Самые дорогие вещи в жизни – это те, которые не имеют цены. За которые, сколько

может быть голым, с набедренной повязкой, а может быть в смокинге и с бабочкой – он от этого не поменяет свою природу. Старикам в таком обществе не место. Старики будут хорохориться, надевать шортики, улыбаться теми же фарфоровыми улыбками, путешествовать в экзотические страны – но от того, что они никому не нужны, их не избавит никто. Только в христианском обществе, где есть место идеям сострадания, жалости, трепетного отношения к смерти, желания послужить тому, кто слабее тебя и послушать того, кто мудрее тебя – старик будет нужен, полезен и важен. Он будет нужен как дедушка или бабушка при наличии внуков, как воспитатель, подсказчик, рассказчик, хранитель сказок и легенд, носитель опыта прожитых поколений. Он будет важен как учитель молитвы для младших поколений. Он будет важен как живое напоминание о той толще истории, которая за спиной у каждого из нас.

Степень любви к нам в старости – мера христианизации нашего общества. Из кровного интереса люди старше сорока лет должны отдать все свои таланты, знания и силы христианизации общества. Потому что общество, порвавшее связи с христианскими корнями, с христианским мировоззрением, с Евангелием, с состраданием и жертвенностью – не будет никого жалеть и ценить. Ничего ему не будет нужно, кроме сиюминутных удовольствий и сегодняшнего жлобского практического интереса. И никто никому не будет нужен. Это общество может докатиться до языческого мировоззрения, при котором стариков нечего кормить и нечего лечить. Их нужно тихо убивать. Идея эвтаназии уже существует. Нечего на аппарате держать, нечего операции делать – укол дали, и уезжай к праотцам.

Сегодня многим это не дается. Многие пресекаются силком смерти в таком юном и свежем возрасте, что о какой-то готовности к вечной жизни говорить даже не приходится. Люди бездарно тратят свою жизнь, сжигают ее в наркотическом угаре, в беззаконных удовольствиях, разбиваются на сверхпредельных скоростях на папиных машинах, рискуют собой в совершенно ненужных вещах – не на войне, не в трудовых подвигах, а, например, в каких-то экстремальных видах спорта: прыгают с тарзанки головой вниз и разбиваются в лепешку. Как-то совершенно по-дурацки живут и по-дурацки умирают. И не всем Бог дает старость. Дожить до старости для христианина – это значит получить благословение, потому что ты вошел в пору, когда от тебя отнялись подвиги и сама жизнь стала подвигом. Она трудна. Она тяжела. Она пугает. Она утомила уже, но ее еще не готов бросить.

уже беспомощное существование. Медицина и туризм должны создать вокруг него иллюзию земного рая. Это хорошо для неверующего человека. Для верующего это тоже приятно. Но это – оттягивание трагедии. Это то, что у Кафки в «Процессе» описывается как замедление процесса. Все адвокаты, берущиеся за однозначно проигрышное дело Йозефа К., обещают ему лишь затянуть процесс. Он все равно подсудимый, и его казнят. Это оттягивание встречи с палачом (старость – это приглашение на казнь) – встречи взглядом глаза в глаза в последнюю секунду с тем, кто тебе вынесет приговор. Об этом нельзя думать без страха. У старости есть особенное мужество. С точки зрения экзистенциальной, с точки зрения глубокой и качественной жизни сердца, старость – это страшное чудо. Великий подарок и жуткая ответственность. Это проверка того, как прожита молодость. Это вообще экзамен на вшивость человека. Нужно очень много мужества, чтобы постареть. Гораздо больше, чем пойти в атаку.

В западном мире человек сознательно стремится к старости быть обеспеченным. Такова социальная политика. Атеистически мыслящий человек хорошо продумал свое будущее на старость. В этом ему плюс и в этом же ему и минус. Он не хочет чувствовать приближение бесполезности. Он хочет, и у него достаточно средств, чтобы путешествовать на старости, вести максимально активный образ жизни, чтобы сменой декораций, хохотульками, вкусной едой, путешествиями, доступными удовольствиями скрасить свое

т. Она утомила уже, но ее еще не готов бросить. Это совершенно поразительное состояние.

С точки зрения аскетизма и христианской догматики старость – это благословение. Многие не дожили. Дожить до старости для христианина – это значит получить благословение, потому что ты вошел в пору, когда от тебя отнялись подвиги и сама жизнь стала подвигом. Она трудна. Она тяжела. Она пуга

Современный человек вполне идолопоклонствует, когда стремится к тому, чтобы быть полезным, незаменимым, вечно активным, вечно здоровым, белозубо улыбающимся. И независимо от того, застрелишься ты сегодня вечером или завтра утром, сегодня утром ты еще должен улыбаться. Это отвратительно. Фотографии успеха нам представляют личные дела по американскому образцу – белозубые улыбки фарфоровыми зубами, фальшиво светящиеся глаза, при том, что у каждого – свой скелет в шкафу. Это стандарт жизни совершенно сумасшедшего человека. Это изгнание из жизни слез, грусти, морщин на лбу, той благословенной слабости, при которой тебе трудно залезть в ванну. Понимаете, что такое старик? Это состояние, при котором тебе залезть в ванну тяжело! И небезопасно из нее вылезти – на кафельный пол мокрыми ногами ступить. Важно понять, что старость – это подвиг. То, что делалось легко, вдруг превращается в то, что делать тяжело. Об этом говорит Экклезиаст в последней главе своей прекрасной книги Проповедника: «

Сегодня царит индивидуализм. Человек подчеркнуто индивидуален, как лейбницевская монада, живет как заключенный одиночной камеры. То есть ему идеал – тюрьма с камерой, как для какого-нибудь Брейвика. Вот гальюн, вот мягкая постель, вот компьютер без выхода в интернет, вот телевизор, вот душевая, вот меню трехразового питания. И некоторые, не шутя, говорят: «Ничего себе!