Отзывы на книги автора «Андрей Столяров»

Хороший, крепкий сборник различных вариантов антиутопий. Написан не без некоторого юмора, не без утрирования или гиперболизации проблем, но читался тяжеловато - проблемы, которые освещает автор, действительно актуальны, близки современникам. И как заведено в хороших антиутопиях - автор не даёт рецепта по спасению от такого будущего, заставляя читателей думать самостоятельно.

Вполне кинематографичная вещь. Готовая основа для сценария.

Хорошо создано нарастающее напряжение, общая жутковатая атмосфера. Герои, как обычно у Столярова, хорошие, живые.

Суть — без особого мудрствования. Темнота порождает чудовищ и превращает в монстров людей. А монстры из «детского мира" (без заглавных букв!) боятся детского же, то есть игрушечного, оружия.

Вот только сразу вспоминается рассказик Шекли, где космонавты от одного из неуязвимых чудовищ «детского мира» спаслись тоже вполне по-детски — под одеялом... ;-)

Пример отличной современной отечественной фантастики, которой к сожалению, очень немного.

Сборник выстроен интересно.

Первую повесть (давшую название сборнику) можно без натяжек назвать детской. Точнее, и ребёнок и взрослый найдёт здесь что-то своё. Здесь и забытый мир детских поверий и страхов, и конфликт "отцы и дети", и пресловутый "кризис тридцати лет", и вечная борьба сил света и тьмы, и обычные люди, волею случая выброшенные на острие этой войны...

Дальше каждое следующее произведение - как бы на небольшую ступеньку чуть взрослее, чуть сложнее для восприятия и понимания:

"Полнолуние" порадует любителей "готической" молодёжной культуры и вообще тёмной эстетики. Хотя они здесь могут наткнуться и на лёгкую иронию над своими "культами", ну ничего - это полезно :) Один из персонажей здесь - ни кто иной, как Дьявол. Не очень библейский - он немного "булгаковский" Воланд, а немного и "стругацковский" Демиург. А из мира людей уходит жизненное начало. Почему? Сказка немного пугающая - очень уж правдоподобно и параллельно нашей действительности всё выглядит...

Следующий рассказ - "До света" - философско-размышлительный. Здесь уже не демоническое, а скорее положительно настроенное существо ищет, и никак не найдёт ответа на вечный ворос (который даже сформулировать толком сложно). То ли о смысле человеческого существования, то ли о том, чего не хватает человечеству для прогресса и процветания. Но приключенческая линия здесь приводит непонятно куда. Не могу похвалиться, что понял этот рассказ. Буду ещё не раз пречитывать.

Два последних произведения категорически не советую читать людям с неустойчивой психикой, суицидальными наклонностями. Здесь жестковато даётся горькая истина.

"Взгляд со стороны" - еще более взрослое, и отдаёт фатализмом. Кто видел фильм "матрица" - тому легче будет понять идею. Но здесь - глубже, талантливее, реалистичнее, чем в фильме. Действительно, этот рассказ может больно ударить по мозгам и сместить ваше видение окружающей реальности. Что, если наш мир на самом деле гораздо страшнее, безобразнее, подлее, чем мы его видим? Если наше видение - по сути "розовые очки", защитная реакция от этой мерзости?

И последнее - роман "Я - Мышиный Король". Это контрольный выстрел. Читается "на одном дыхании". Это - сплетение миров. Повествование ведётся поочерёдно от имени разных персонажей - школьника, домохозяйки, механического медвежонка, подпольщика-террориста, "серого кардинала". И одни и те же события в этих рассказах оказываются то обыденными, то фантастическими, то сказочными снами. Но все они идут к своей развязке. Мир иллюзий не может существовать вечно - он в конце концов налетает на айсберг жестокой реальности, имя которой - "жизнь".

Я так долго читал разное ретрО, пусть и на трех языках, что в конце концов устыдился: пора браться и за что-нибудь сегодняшнее! И так случилось, по ряду, как говорится, причин, я выбрал в качестве чтения современного «Копенгагенскую интерпретацию» – новейший роман одного из столпов нашей научной фантастики Андрея Столярова. (Кстати, произведение это вошло в длинный список претендентов на премию Большая книга этого года.)

Помнится, едва Андрей Михайлович то ли объявил о начале работы над этим сочинением, то ли наоборот о завершении оной, я ловко попал впросак. Решил, что роман напрямую связан с Данией и её столицей. И, конечно же, объявил об этом в комментарии к той оповещающей записи в блоге Андрея Столярова. Чем вызвал лютую ярость другого комментатора – их там всё-таки порядочно было. Ну, это я умею – то есть ярость вызывать. По причине, как минимум одной из, – недостаточного вокабуляра. Не знал историю этого выражения – «копенгагенская интерпретация» – и смысл его. К чему это сообщаю? Да оттого, что и в восприятии уже романа с таким названием мой неполный словарный запас свою роль сыграл. Надеюсь, сумею это дальше хотя бы мельком передать.

Роман «Копенгагенская интерпретация» несомненно относится к жанру фантастики. Причем такой, где примерно на равных действуют две главные его составляющие – так называемая твердая НФ и фантастика гуманитарная. А ещё я бы назвал здесь и такой поджанр как «апокалипсис». Или «глобальная, планетарная катастрофа». В классификаторе ФантЛаба таких субжанров нет, есть «постапокалипсис», тем не менее. Посудите сами: миру угрожают так называемые Проталины – особые зоны на поверхности планеты, где материя по непонятным причинам превращается в нечто непостижимое. И вот это нечто непостижимое может не только разрастаться по площади, но и поглощать всё, что в его пределах оказывается. Множество городов по всей планете оказываются охвачены сначала дугами Проталин, затем – полукольцами и, наконец, кольцами. И самые несчастливые из этих населенных пунктов вообще погибают в Проталинах, ставшими уже не кольцами, а сплошными огромными пятнами на поверхности Земли, – безвозвратно уходят в глубины этих инфернальных новообразований.

Только что описанное мной – лишь половина зачина романа. Гибель надвигается на человечество всё же не с какой-то сумасшедшей скоростью, у людей ещё есть время, чтобы присмотреться к Проталинам, к их развитию. Выявляется некая закономерность – или, по меньшей мере, видимость закономерности. Рост Проталин замедляется вокруг тех городов, где есть какое-то заметное творчество, литературное, в первую голову. Где авторы создают что-то достойное внимания публики…

И вот это вторая половина зачина.

Главный герой, известный петербургский писатель Андрей Петрович Маревин, отправляется в уральский город Красовск, чтобы своей литературной работой остановить смыкающиеся вокруг него дуги Проталин. Попытаться хотя бы.

Автор романа Андрей Михайлович Столяров в аннотации к своему произведению предупреждает читателя: роман специфический… не ждите лёгкого чтения… и т.п. Приём весьма своеобразный, на мой взгляд, можно оценить его двояко. Но у меня впечатление от романа в целом двоякое. Специфичность его я увидел (ну, вот так вот увидел!), главным образом, в том, что это не просто роман в жанре «апокалипсис», а также это… как бы сказать? – роман-эссе. В обёртку апокалипсиса – который может предотвратить литературное творчество – Андрей Столяров щедро вложил свои мысли о литературе, о писательстве, о писательском мастерстве, о писательском ремесле и т.п. Лично мне многие из этих фрагментов уже были знакомы по записям в блоге Андрея Михайловича. И там они выглядели интереснее, в том числе и благодаря разрастанию в многоголосые и порой даже шумные обсуждения. В романе же я часто ловил себя на мысли, что я хочу эти страницы поскорее пролистать. В романе они меня уже как-то не интриговали, не задавали пищу воображению…

И вообще не могу не заметить, автор поражает читателя начитанностью и эрудицией. Такой объём цитат, отсылок к идеям светил, как научных, так и литературных, не часто встретишь в художественном произведении. Это вам не скромные вкрапления вроде отрывков из интервью Валентина Пильмана (уроженца города Хармонта , нобелевского лауреата и проч. и проч.), а весьма такие пространные и частые пассажи. Ну, да ведь я уже сказал: роман-эссе! Однако для людей со слабым культурным вокабуляром (вроде меня; вот я к обещанному пунктику и подвёл) такое половодье информации может оказаться и гибельным – не ровен час, утонут…

Вообще, когда автор очень уж увлекается полемичностью, переходит прямо на публицистику (нон-фикшн), это может и бумерангом обернуться. Самого неожиданно щелкнуть по носу. К чему, например, шпильки в сторону признанного стилиста русской литературы (некоторые даже вообще считают его лучшим стилистом в нашей литературе), если?.. Очень несерьёзно это со стороны выглядит. Ну, как если бы известного фантаста принялся учить фантастике, допустим, автор деревенской прозы.

И повторюсь, значительный объём размышлений о литературе, о писательском пути, вызывает вопросы именно на эту тему. Ну, такой, скажем, пунктик. В отличие от протагониста я не чувствую, что от фразы «вкусы у всех разные» дует чем-то гнилым. Потому что вкусы у всех на самом деле разные. Кстати, не понимаю, как это музыкальный вкус даётся с рождения (далее по тексту как раз следует пассаж об этом). Музыкальный слух может быть – или не быть – с рождения. И то, его можно на самом деле развивать. А уж музыкальные предпочтения точно развиваются в процессе взросления. Но и литературные тоже. Смею предположить, что читателями тоже рождаются. Тоже – потому что встречал утверждение, что писателями рождаются, и полностью согласен с ним. Но и читательские способности – это тоже своего рода дар. А именно – это способность преобразовывать текст в образы, в эмоции. И дар этот не одинаков изначально. Да, он поддается развитию. В гораздо большей степени, чем дар писательский, и тем не менее. То есть на предпочтения читательские он неизбежно будет сильно влиять. Но на эти предпочтения вообще психофизика влияет. Кто-то смешлив – и будет любить произведения хохмаческие. Будет запоем читать «Швейка», который другому читателю, серьёзному, может показаться невыносимой пошлятиной. И т.п. и т.д.

И теперь вот, взяв такую вот разность вкусов за отправную точку, хочется спросить: а что же это за такие эпохальные произведения, которые могут остановить всемирный катаклизм? У катаклизма тоже, выходит, должен быть какой-то унифицированный вкус?

То есть мне центральная идея романа показалась всё-таки не очень убедительной. Ну, с моим-то рабоче-крестьянским бэкграундом… И всё-таки я в свое время много фантастики читал, а тема всемирных катастроф, как ни удивительно, даже в советскую фантастику просочилась (например, «Душа мира» Емцева и Парнова), посему не стану я на шаткости центральной идеи внимание заострять.

Зато мне хочется присмотреться к главному герою. Так много текста о литературном мастерстве, то, наверно, и герой должен быть выписан мастерски. Герои же – уже давно повелось, может, с Диккенса – раскрываются через их проблемы. Проблемы в широком смысле. Задачи, которые они сами ставят перед собой; задачи, которые ставит жизнь, иногда бросает настоящие вызовы. Ещё повседневная рутина – куда же без неё? – как с ней справляется герой. В том числе и просто проблемы могут быть, разные…

Ну и какие у Андрея Петровича Маревина проблемы? Писательский блок – несомненно. Ещё – Проталины, которые угрожают городу. Так они вообще-то всему миру угрожают! Получается, на такой угрозе образ героя сильно-то и не высветить… В результате протагонист и оказывается каким-то двухмерным… В ином рассказе о главном герое больше узнаёшь. Сокровенное иногда что-то. А тут роман – и перед нами только писатель, писатель и больше ничего. Н-да, неувязочка… В теории всё проще.

Думаю, для подтверждения, что впечатления остались двоякие, высказанного и достаточно.

Не люблю этих фэнтезийных вытребенек с бронзулетками: всенепременные лорды с холодными (горящими) глазами, с анахроническими мечами (амулетами, драгкамнями), с намудренными именами в двойных гласных и согласных... Куча антуража и крупинка смысла. Бесконечные войны, битвы за власть и т.д. и т.п. Выражаясь языком АБС, такое можно писать километрами.

Эту повесть я очень скоро начала читать по диагонали: неинтересно. Все эти ньюфаундленды (со стоячими ушами - анекдот!), динозавры... да еще бесконечный эпизод битвы на мечах, в которой — знай наших питерских! — современный неумеха лихо завалил великого лорда (кого ж еще!). Плюс труднообъяснимая любовь прекрасной могущественной пришелицы все к тому же неумехе.

А язык хороший, причем беспорно хороший. Что-нибудь бы другое этим стилем писать!

В детстве у меня был такой период, когда мы увлекались разнообразными страшилками про всякие там безмерно ужасные Красную Руку, Черную Простыню и других цветов кровожадные предметы. Помнится, мы и сами придумывали таких историй не счесть, но чтобы взрослый дядька, вроде писатель, так бездарно на этой ниве промышлял... Не понятно.

Нечто обратило своё лицо к миру и посредством людских желаний начало перестраивать бытийный ландшафт: отныне молитвой можно вернуть умершего человека, при этом колдуны швыряют через континенты засухи, а в лесах завёлся луг-людоед. От жаркого апокалиптического начала приятно затепливаются ладошки: «Милость Господня» не та ли редкого рода фантастика, где сначала совсем непонятно, а потом ясно больше, чем всё?

Но чем дальше уходишь от волнующего вступления, тем больше осознаёшь, что Андрей Столяров (1950) — это писатель, который так и остался с выданным ему по молодости авансом. Фантаст подзадержался на уровне тех юных талантов, проза которых поражает смелой задумкой, но ещё не может надлежаще развить её. Про таких говорят — многообещающий автор, нужно взять на заметку. Но, когда ты родился ещё при Сталине, до сих пор быть под чьим-то карандашом как-то всё-таки стран(ш)новато.

«Милость Господня» (2024) досуха выжимает тему исполнения желаний: накапало десять авторских, хотя роман ощутимо требовал двадцати, может, даже тридцати полноценных листов. Столяров попытался представить новую онтологию, где вера способна отменять законы физики, и новую же эпистемологию, которая пробует иначе производить знание. Ко всему прочему человечество пытается собрать новые теологии, позволившие бы хоть как-то взаимодействовать с неожиданно явившим себя Нечто. Это грандиозные задачи, требующие изощрённого интеллектуального мастерства, но никак не способностей инфузории туфельки. Про апофатическое богословие Столяров просто переписал. Про Афанасия Великого и вовсе скопировал.

Роман:

….противостоял четырем императорам, остался фактически в одиночестве — единственным епископом неарианского толка во всей Восточной Римской империи, заслужил прозвище Athanasius contra mundum (Афанасий против всего мира), и ведь вопреки всему победил: на Первом Вселенском соборе злокозненное арианство было осуждено как ересь.

«Википедия»:

…он остался единственным епископом неарианского толка в восточной половине Римской империи. Непреклонно противостоявший влиятельному арианскому духовенству и четырём императорам, несколько раз изгоняемый с кафедры, Афанасий Александрийский был известен как «Athanasius contra mundum» («Афанасий против всего мира»).

В романе нет работы над присвоенным знанием: Столяров оставляет вспоротый им мир без теоретических концептов, даже без самого скромного пикника на обочине. Всё подменено аффективными образами с этно-религиозного дна: в романе можно повстречать столь плотоядных экзотов, что Вий со свинцовыми веками в принципе даже норм. Это напоминает превосходный рассказ «На рассвете», в котором на Первую Мировую оказались призваны лифляндские чудища. Но если чудища могут тянуть малый текст просто в силу размера, в большой должна быть запряжена идея. Столяров долго ищет её средь эгрегоров, пока устами персонажа не допускает вот что:

Сам Бог — или то, что мы подразумеваем под ним —заканчивается, пребывает в агонии. Он может существовать, лишь пока питает его живая вера, а вера наша давно распалась на верования и суеверия. Она выдохлась, она превратилась в формализованный бездушный обряд. И возможно, то, что происходит сейчас, — это Его последняя отчаянная попытка договориться с людьми: осыпать их благами, чтобы возродить веру в себя – так цветы привлекают нектаром пчел, которые взамен переносят пыльцу. Он, по-видимому, полагал, что если наделить силой молитву, если у всех будет все, то сам собой прорастет Сад земных наслаждений, закончится эпоха распрей — не из-за чего будет конфликтовать.

Классная концепция «уставшего садовника» развития не получает. Она даже в метафору не отливается. При безумных допущениях, вполне соответствующих Дику или Петухову, Столяров собственноручно превращает первоначальное открытие в заветревшуюся банальность. Исполнение желаний обернулось не благом, а проклятием? Вот те раз. Народные верования по силе воплощения нереального оказались могущественнее абстрактных верований? Это и сейчас так. Человек представляет Бога на основе порочных антропологических вводных? Не может быть! Когда в финале заявляется, что «в Боге мы воплотили самих себя со всеми нашими акцентуациями и патологиями», остаётся только пожать плечами: возможно, дальше что?

А ничего. Всё, роман окончен. Андрей Столяров вновь исполнил свой излюбленный трюк, знакомый как по ранней повести «Телефон для глухих» (1989), так и позднему роману «Тёмные небеса» (2019): это не внешняя сила карает человечество, это мы сами наказываем себя. Думайте.

В «Милости Господне» вновь присутствуют обширные лекционные вставки. Столяров комментирует человеческую историю с весьма эрудированных позиций. Ни в чём не ошибочные, ни в чём не истинные, они равно пренебрегают нюансом, провозглашая звучные приговоры вроде того, что святые в христианстве «это те же “гении места”, божки, идолы, духи, покровители определенной микросоциальной среды». Роман построен на идеях Эмиля Дюркгейма о религии, как о воображаемом продолжении социального. Мысль, что в лице Бога общество поклоняется самому себе, или важное для романа разделение на веру и магию — это ведь как раз идеи «отца социологии». Под видом новых больших откровений читателя знакомят лишь с историографической ценностью. Как бы ни были значимы заслуги скоро как двухсотлетнего француза, заданные им параметры осмысления устарели. Зачем вновь повторять светский надзор над религией: то возвышенный («…не Бог, а интерсубъектный феномен — та же религия, с той же обратной трансляцией, через сложные ритуалы гипнотизирующая своих адептов»), то низкий («…Бог — это не то, что для своей выгоды придумали власть и церковь»)? Не интереснее ли помыслить совсем постороннее — что религия является ассенизацией трансцендентного, что та же Церковь спасает крестьян не только от их зерна, но и от соприкосновения с тем, что по неосторожности может полностью разорить социальность? Ведь в романе об этом и речь — люди, особенно из глубинки, нажелали такого, что жизнь на Земле чуть не кончилась.

Лекции Столярова ожидаемо перекидываются на чисто художественные отрывки. Писатель словно переживает, что не все поймут его намёки, и после любых, даже самых крохотных допущений, пускается объяснять. В начале романа есть краткая сцена с крещением жабы: ради смутной цели детдомовец Хорь держит перед земноводным крест с двумя перекладинами. Дело явно нечисто, окончательного понимания нет и всё приходится жутковато додумывать. И как хорошо додумывается! Увы, через главу, при совершенно других обстоятельствах, ответ всё же даётся. Но что, если пробел хотелось оставить пропущенным? Что, если хотелось неизведанного пространства, из которого под зад будет изгнан любой пионер? В фантастике привлекает область, которую можно заполнить личными соображениями и теориями, а в прозе Столярова весь простор исчеркан банальностями. Почему крестили ту жабу? Почему в логике мира это воспринималось естественно? Первая мысль была о том, что жениться-то можно только на крещёной жабе, некрещёная что — нехристь, толку с неё.

Здесь содержится как сила, так и слабость Столярова-прозаика. Он славно намечает и ещё лучше подначивает. Но выводы… структура… тон… Фабульно «Милость Господня» примитивна: глава-хроника, затем глава о протагонисте, причём событийные главы выхватывают жизнь главного героя, Ивана, без особой привязки к его жизненному пути. Просто урывки в изменившихся обстоятельствах, из-за чего текст начисто лишён драматургии: каждая глава — новый возраст и новая ситуация. Роман буквально распадается на отдельные образы, мысли, даже эпитеты. Ощущение, что тебя окатили пятилитровым ведром с бисером — на миг было красиво, затем раскатилось по углам.

Это даже в языке так, который сочетает что-то порочное с чем-то чудесным:

Луг травяным океаном соприкасается вдали с краем небес, растворяется в нем, становится солнечным полотном, а чуть ближе, попыхивая клочьями дыма, игрушечный паровозик тащит за собой продолговатые, такие же игрушечные вагоны.

Травяной океан… край небес — подростковый пафос; луг как солнечное полотно — прекрасно, так он и выстилается к полдню; игрушечный паровозик… игрушечные вагоны — клише. Столяров пишет насыщенно, умело удерживая звук. Текст отзывается «лохмами смородиновых кустов» и «выцветает, как будто теряя земную плоть» — в нём есть последняя красота, та самая, что перед концом, но её вдруг портит что-то совершенно чудовищное вроде «сарделек пальцев», и всё, восторг опять требуется набирать. А когда вновь к нему подбираешься, Столяров так же спускает с языковой вершины, как скатывает и с сюжета.

Роман заканчивается оптимистичным утверждением в духе песни «Ляписа Трубецкого»:

Я верю в Иисуса Христа,
я верю в Гаутаму Будду,
я верю в пророка Мохаммеда,
я верю в Кришну, я верю в Гаруду.

Если и можно было ещё сильнее обрубить эсхато, так только Газмановым. Стоило ли сворачивать всю человеческую цивилизацию, чтобы в финале распахнуть перед читателем полы ещё одного нью-эйдж балагана? Поставив великолепный вопрос, Столяров не то, что не дал на него ответа — он, за исключением «уставшего садовника», не дал даже интуиций! Вместо пересмотра онтологических соглашений, Столяров опёрся на советский фантастический прогрессизм, который всегда давал миру ещё один шанс. На сей раз вера в человечество оказалась облачена в слова, которые мог бы произнести юный эзотерик с форума diary.ru:

Да, мы еще слабые, мы пока еще недобрые существа, мы еще творим зло, иногда сознательно, иногда неосознанно, разум наш пока еще не окреп, но это не значит, что мы должны быть безвольными куклами, которых Ты дергаешь за веревочки.

Типичность финала поражает куда сильнее невероятности всего романа. Столяров схлопывает его для нотации самого низкого передела. Но трюизм расцветает лишь на сильном примере, а силы — сюжетной, умственной, чувственной — в романе нет. Вместо этого читателю предлагают ознакомиться с длинной стёртой лекцией о банальности зла, где между двумя этими словами необходимо поставить тире.