Глава 7

Я сидел в маленьком дворике и смотрел на небольшой фонтанчик, у которого вчера вечером философствовал Тан. В свете палящего уже с утра солнца дворик растерял все свое вечернее очарование и превратился в душную ловушку. Растения поникли от жары, а рыбки в бассейне плавали вяло и едва шевелили плавниками. Все вокруг словно отражало мое внутреннее состояние после бессонной ночи.

Тан плескался в ванной, напевая какую-то местную песенку — бодрую и ритмичную, совершенно не подходящую к моему настроению. На меня же накатила апатия, тяжелая и вязкая, как знойный воздух Волда. Дурацкая мысль выкрасть кошель с монетами и бежать куда глаза глядят преследовала меня всю ночь, являясь то в виде детально продуманного плана, то как безумная фантазия. Но я внял аргументам Посланника и собственного разума. Куда бежать человеку с лицом мертвого императора? В какой дыре спрятаться от тысяч ищущих меня глаз?

Портрет Солнцеликого все так же стоял у стены. Я не мог заставить себя взглянуть на него еще раз. Достаточно было знать, что мои собственные глаза смотрят на меня с холста — холодные, расчетливые, видевшие слишком много. Глаза человека, которым я должен стать. Или которым уже являюсь, но еще не осознал этого.

Мысли крутились в голове, как песок в воронке пустынного смерча. Сто семьдесят пять жизней. Сто семьдесят пять раз я умирал и возрождался, теряя память, но сохраняя душу. И каждый раз становился Императором. Правил, воевал, умирал — и все начиналось сначала. Бесконечное колесо сансары, из которого нет выхода.

И всегда помнил. Наверное, одно и то же. Помнил Землю, родителей, друзей и университет. Помнил восемнадцать лет нормальной, привычной жизни. Эта память — благословение или проклятие? Дар, делающий меня уникальным, или груз, который тянет на дно?

Дверь заскрипела, и я не повернул голову. Подумал, что Тан закончил свои водные процедуры и собирается читать очередную лекцию о величии Империи и моем славном предназначении. Но шаги были другими — тяжелыми, шаркающими. В дверном проеме появился жирный старик с подносом еды в руках.

Хозяин постоялого двора вошел в номер, явно нервничая. Его маленькие глазки бегали по сторонам, словно он ожидал подвоха. На лбу блестели капельки пота — то ли от жары, то ли от страха перед джампером, который вчера едва его не задушил.

Старик прошел во дворик, поставил поднос на стол, взял в руки графин с джиррой, а затем взглянул на меня. И замер. Его челюсть медленно отвисла, глаза расширились от ужаса. Он переводил взгляд с моего лица на портрет и обратно, и с каждым мгновением бледнел все больше и больше.

Я забыл спрятать лицо.

Мысль ударила как молния, но было уже поздно. Я совершил ошибку. Катастрофическую, непростительную ошибку.

— Солн… Солнцеликий… — прохрипел старик, и его пальцы разжались.

Графин с грохотом выпал из рук и разлетелся вдребезги, а джирра растеклась алой лужей по каменным плитам. Старик попятился, его глаза стали безумными от ужаса. В них мелькнуло понимание — он осознал, кого видит перед собой. И что эта встреча может принести ему либо несметные богатства, либо смерть.

Жирдяй выбрал богатство. Он неожиданно быстро для своей комплекции метнулся в спальню, на ходу открывая рот для крика. Но недобежал всего метр.

Тан появился из ниоткуда — обнаженный и мокрый, с прилипшими к груди волосами. Его движение было молниеносным — он перехватил старика за горло, поднял над полом одной рукой, словно тот весил не больше ребенка, и с размаху ударил головой о стену.

Хруст был отвратительным — влажным и чавкающим. На бежевой стене остался кровавый след, медленно стекающий вниз. Жирная туша осела на пол, как сдувшийся воздушный шар. Из разбитой головы вытекала темная жижа, смешиваясь с разлитой джиррой.

Тан брезгливо отряхнул руку, пригладил мокрые, растрепавшиеся волосы и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни тени сожаления — только легкое раздражение, как у человека, которого отвлекли от важного дела по пустяку.

— Поешь, — спокойно сказал он, будто ничего не произошло. — Скоро выезжаем.

Посланник развернулся и скрылся в ванной. Я в ужасе смотрел на мертвое тело. Кровь медленно растекалась по каменным плитам пола, образуя причудливые узоры. Еще один человек умер из-за того, что увидел мое лицо. Сколько их еще будет? Десятки? Сотни? Тысячи?

Из ванной доносились звуки — Тан одевался, напевая ту же веселую песенку. Контраст между его беззаботностью и трупом на полу был настолько чудовищным, что меня затошнило. Я поднялся, подошел к фонтану и плеснул в лицо холодной водой.

Тан появился через пару минут — уже одетый, подпоясанный, с влажными волосами, аккуратно собранными в хвост. Он обошел труп, стараясь не наступить в лужу крови, уселся за стол и начал поглощать принесенный стариком завтрак. Ел он с аппетитом, методично и аккуратно, не обращая внимание на труп.

Я молча смотрел на него, потягивая из запотевшего бокала холодную джирру. Сладкий напиток казался приторным до тошноты, но хотя бы смывал привкус желчи, поднявшейся из пищевода.

— Я его предупреждал! — Тан пожал плечами и ухмыльнулся, откусывая кусок жареной лепешки. — На корм для трекса я его рубить не буду, не волнуйся — у нас слишком мало времени. Скоро сюда придут его работники, и начнется суета. Лучше нам исчезнуть до этого момента.

— Ты убил его, как муху, — сказал я, не в силах сдержаться. — Без колебаний, без сожалений!

— А что мне следовало сделать? — Тан отложил недоеденный хлеб и внимательно посмотрел на меня. — Позволить ему выбежать и раструбить всему оазису о воскресшем императоре? Или вызвать солдат? Через час здесь была бы толпа. Одни пришли бы поклониться, другие — заработать на награде. И всех пришлось бы убить. Всех до единого. Хочешь устроить резню в масштабах целого поселения?

— Я не хочу никаких смертей! — мой голос сорвался на крик. — Не хочу, чтобы люди умирали из-за меня!

— Не из-за тебя, — поправил Тан, вытирая пальцы о салфетку. — Из-за твоего лица. Есть разница. Ты — невинная жертва обстоятельств. Твое лицо — символ власти, за который люди готовы убивать и умирать. Чем раньше ты научишься разделять эти понятия, тем проще будет жить.

— Жить? — я горько усмехнулся. — Это ты называешь жизнью? Прятаться, скрываться и оставлять за собой горы трупов?

— Добро пожаловать в Волд, — Тан поднял бокал в ироничном тосте. — Мир, где жизнь стоит дешевле, чем вода в пустыне. Где власть — это не привилегия, а проклятие. Где твое лицо — смертный приговор любому, кто его увидит. Не нравится? Но другого мира у тебя нет!

Он встал, подошел к трупу и несколько мгновений разглядывал его с выражением брезгливого интереса.

— Жаль старого прохвоста, — сказал он наконец. — Держал неплохой постоялый двор. Но жадность — смертный грех. Он увидел в тебе не человека, а ходячий мешок с золотом. Пятьдесят тысяч золотых солнц — за такие деньги и мать родная продаст.

— И что теперь? — спросил я устало.

— Теперь допивай и одевайся. Трексы ждут во дворе. Чем быстрее мы отсюда уедем, тем лучше!

— Куда мы едем?

— В Школу, — ответил Тан. — Где тебя научат быть Джампером. Где твое милое личико не будет приговором каждому встречному. Где ты сможешь перевести дух и подумать о будущем.

Он вернулся к столу, и допил джирру залпом.

— Почему ты служишь Империи? — вопрос вырвался сам собой. — Что тебя держит? Ты достаточно силен, чтобы жить как захочешь. Зачем тебе вся эта возня с воскресшими императорами и пророчествами?

Тан помолчал, обдумывая ответ. В его глазах промелькнуло что-то похожее на боль — быстро, почти незаметно.

— У каждого свои оковы, Алекс, — сказал он наконец. — Твои — это лицо. Мои — память и долг. Я помню, кем был Александр Солнцеликий. Не тираном из легенд врагов, а человеком, который пытался изменить этот мир к лучшему. Он был моим другом. Единственным настоящим другом за всю мою долгую жизнь в Волде.

— И ты думаешь, что я…

— Я думаю, что у тебя есть шанс закончить то, что он начал, — перебил Тан. — Открыть Цитадель. Получить знания Первых. Остановить вечную войну с сетлами. Или хотя бы дать Империи шанс на выживание. Это стоит тысяч жизней, не находишь?

Я промолчал. Что можно ответить человеку, для которого убийство — рутина, а чужие жизни — разменная монета в большой игре?

— Надевай капюшон и закрывай лицо, — приказал Тан. — И запомни — с этого момента ты не снимаешь повязку ни при каких обстоятельствах. Ни днем, ни ночью. Ни в одиночестве, ни в компании. Его увидят только те, кому я разрешу. И лишь когда придет время.

Из гостиницы мы вышли через задний двор. В стойле нас ожидали два оседланных трекса. Массивные ящеры лениво пережевывали какую-то зеленоватую массу, время от времени фыркая и помахивая хвостами.

Тан был одет в такую же простую одежду, как я — льняные штаны, рубашка, кожаные сапоги. Доспехи он связал в тугой узел и нес на спине, словно огромную котомку. Без золоченых лат он выглядел обычным путешественником или торговцем. Только прямая осанка и экономные, выверенные движения выдавали в нем воина.

— Мне ехать на нем? — спросил я, указывая дрожащим пальцем на оскаленную пасть ближайшего трекса, из которой высовывался огромный розовый язык.

Зверюга повернула голову в мою сторону и уставилась немигающим желтым глазом. В вертикальном зрачке я увидел свое отражение — жалкую фигурку в тряпье, дрожащую от страха.

— А я думал, что ты набросишься на меня за убитого хозяина постоялого двора, — ответил Тан и иронично улыбнулся. — Не бойся — они не кусают людей. По крайней мере, своих. А управлять трексами не сложнее, чем лошадьми. Хватай вожжи покрепче, пинай в бока, когда нужно ускориться, и тяни назад, чтобы остановиться. Все просто.

— Я никогда не ездил на лошадях, — признался я.

— Тогда будешь учиться сразу на продвинутом уровне, — хмыкнул Тан, легко вскакивая в седло. — Садись, не бойся. Нам нужно выбраться из оазиса до того, как обнаружат трупы.

Я неуклюже вскарабкался на спину трекса. Седло было широким, с высокими упорами спереди и сзади — рассчитанным на резкие движения ездового животного. Едва я устроился, как зверь дернулся, и я судорожно вцепился в вожжи.