Глава 2 - Дорога в неизвестность

Густой тропический лес Волда был прекрасен. Деревья-исполины вздымались к небу, словно колонны храма, возведенного титанами в незапамятные времена. Раскидистые кроны смыкались высоко над головой плотным зеленым пологом, сквозь который лишь изредка пробивались лучи света, образуя мерцающие столбы, в которых танцевали золотистые пылинки и мошкара.

Особенно хорош был этот лес, если забыть о чувстве голода, мучившей жажде и клетке, в которой меня везли неизвестно куда. Огромный фургон, скрипя колесами, тащился по заброшенной лесной дороге и периодически подпрыгивал на кочках, отгоняя сон. Я лежал на грязном деревянном полу, подложив под голову руку, чтобы не касаться затылком деревянных досок, и глядел на мелькавшие сквозь прорехи в кронах деревьев звезды.

Я полной грудью вдыхал прохладный, напоенный ароматами трав и деревьев воздух, прислушивался к пению незнакомых птиц и крикам ночных животных и любовался этим невозможным, пугающе красивым лесом. На работорговцев, везущих нас по заброшенной дороге в лесной чаще, я уже насмотрелся, и видеть их уродливые рожи мне не хотелось.

В себя я пришел в этой самой клетке ранним утром. Голова болела так, будто кто-то вогнал в затылок раскаленный гвоздь и забыл его вытащить. При каждом толчке повозки боль вспыхивала заново, растекаясь от затылка по всему черепу пульсирующими волнами. Я лежал на спине, не в силах пошевелиться, и первые минуты после пробуждения пытался понять, где я нахожусь и что со мной произошло.

Последнее, что я помнил, — каменный пол пыточной, тупая боль в затылке и стремительно темнеющий мир. Жак — приземистый широкоплечий ублюдок с непропорционально длинными руками и кулаками-булыжниками. Стражники у Врат — на вид обычные служаки, скучающие от рутины. Но как я оказался в клетке? Неужели стражники промышляли работорговлей в свободное от имперских обязанностей время?

Кошель с пояса пропал. Левый рукав был оторван по самое плечо, и моим рабским клеймом, которое мне поставили еще в деревне, в первые дни после попадания в Волд, мог полюбоваться любой желающий. Оно было моим проклятием и одновременно защитой: ни один уважающий себя джампер не стал бы присматриваться к лицу клейменого раба.

Я медленно сел, преодолевая головокружение и тошноту. Мир покачнулся, как палуба корабля в шторм, и на несколько секунд я утратил равновесие, ухватившись за деревянный брус клетки. Прутья были толстыми, обмотанными пропитанными смолой веревками, и на ощупь казались каменными.

Рядом спала девчонка примерно моих лет. Грязные лохмотья, заменяющие ей одежду, воняли еще сильнее моих. Волосы, спутанные и давно не мытые, от природы были светлыми, но казались пепельными, и резко контрастировали с загорелой до черноты кожей.

Она была чертовски красива. Высокие скулы, тонкий прямой нос, аккуратный точеный подбородок — черты джампера, отличающие нас от аборигенов Волда.

Клетка была большой — метров пять в длину и три в ширину, установленная на массивную деревянную платформу с четырьмя колесами. Колеса, судя по скрипу, давно просили смазки, а платформа покачивалась на ржавых рессорах, смягчающих тряску лишь отчасти.

В отдалении от меня, в передней части повозки, спали вповалку другие пленники — человек семь или восемь. Все аборигены — низкорослые, коренастые, с привычно уродливыми лицами, которые я научился различать только по степени асимметрии надбровных дуг. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и их храп сливался со скрипом колес и фырканьем бафов в монотонную ночную симфонию.

Они нас боялись и ненавидели одновременно. Их взгляды и поведение были красноречивее слов. Все мои попытки заговорить пропадали впустую — аборигены демонстративно молчали и отворачивались. В отличие от стражников на воротах, джампера они признали во мне сразу. А джамперов аборигены не любили.

Девчонка проснулась с первыми лучами солнца, пробившимися сквозь зеленый полог. Риз тоже была джампером — мои выводы подтвердились, стоило ей открыть глаза. Серые, пронзительные, с тем особенным холодным блеском, который отличал нас от аборигенов так же четко, как цвет радужек отличает волка от овцы.

В пустыне ее подобрали торговцы, и она долго путешествовала вместе с ними. Ее Сфера Души все еще не пробудилась, как и моя, и я предпочитал не спрашивать, почему она покинула караван и сбежала к Вратам. Каждый джампер в Волде нес на себе груз историй, которые лучше оставить нерассказанными.

Меня заботило не прошлое, а будущее. Работорговцы могли продать имперцам за пятьдесят солнц — это был самый очевидный вариант. Стандартная цена за джампера с непробужденной Сферой. Но так должны были поступить стражники, не прибегая к помощи посредников. Если бы пленители хотели обезглавить нас и завладеть Сферами, то давно бы уже это сделали — мертвые пленники не требуют еды, воды и присмотра. Судя по всему, нам была уготована другая участь, и рабовладельцы рассчитывали выручить за нас больше, чем по пятьдесят солнц.

Работорговцев было трое: однорукий джампер по имени Ван и двое его подручных, имен которых я не запомнил, потому что они практически не разговаривали. Здоровые, молчаливые аборигены с пустыми глазами профессиональных убийц. Они выполняли приказы Вана без вопросов и возражений, как хорошо обученные псы.

Ван был другим. Он был джампером — высоким, жилистым мужчиной лет сорока с загорелым, покрытым шрамами лицом и хищным взглядом глаз. Левую руку он потерял — обрубок заканчивался чуть ниже локтя, но даже без руки Ван двигался с той хищной грацией, которая отличала опытных бойцов. Каждый его жест был точным, выверенным и лишенным суеты — в прошлом он явно был профессиональным бойцом.

Ван владел Силой. Он был словоохотлив и признался во время обеда, что мы с Риз стоим больше, чем все аборигены в клетке вместе взятые, и он не смог пройти мимо такой кучи денег. Ван произнес это буднично, без тени стыда или смущения — так деловой человек говорит о выгодной сделке.

Мои попытки договориться об освобождении встречали лишь усмешку на загорелом, покрытом шрамами лице. Я предлагал деньги, которых у меня не было. Обещал награду, которую не мог гарантировать. Врал о могущественном покровителе Тане, который обязательно меня выкупит, хотя на самом деле Тан давно был мертв.

Ван слушал мои россказни с ироничной улыбкой опытного мошенника, который за свою жизнь выслушал тысячи подобных историй и давно перестал на них покупаться. Он со смехом ответил, что если я не заткнусь, то меня продадут в бордель. Там мне вырвут зубы и будут поить специальными отварами, чтобы я всегда был в хорошем настроении и покорен, как домашний топс.

Перспективы превращения в дебила и проститутку в одном лице меня не радовали, и я заткнулся. Собственное бессилие печалило гораздо больше, чем неизвестность. Ван владел Силой и был для меня смертельно опасным противником даже без левой руки. Моя Сфера Души по-прежнему спала мертвым сном, и единственным моим оружием были кулаки — жалкий арсенал в мире, где противники могли ломать камни силой мысли.

Весь день я мучался от головной боли, и тошноты. Немного полегчало лишь к вечеру, и то лишь потому, что я был джампером. На Земле после такого удара по голове я провалялся бы в постели с сотрясением мозга не меньше недели.

Фургон ехал сквозь ночь, торговцы дремали в седлах и мерно раскачивались взад и вперед при каждом шаге рогатых, покрытых густой шерстью бафов. Эти громоздкие существа, похожие на помесь земного быка с буйволом, были флегматичны и неторопливы, но невероятно выносливы. Они тащили фургон, не останавливаясь, часами, и единственное, что выдавало их усталость — тяжелое, хриплое дыхание и пар, поднимающийся от потных загривков в прохладном ночном воздухе.

Лесная дорога петляла между деревьями-исполинами, то поднимаясь на пологие холмы, то ныряя в темные сырые распадки, где журчали невидимые ручьи и стоял густой запах прелой листвы. Время от времени из зарослей доносились крики ночных животных, которые заставляли бафов нервничать и ускорять шаг.

Самым разумным было отбросить бесплодные размышления, уснуть и терпеливо ждать удобного случая, который поможет выбраться из плена. Если таковой представится, конечно.

В части везения мне было далеко до героев романов и кинофильмов, являющихся реинкарнациями Мэри Сью. Те всегда умудрялись найти выход из безнадежной ситуации благодаря невероятному стечению обстоятельств, неожиданно появившимся союзникам или внезапно пробудившимся способностям. Мне же судьба подбрасывала одно испытание за другим, и каждый раз, когда я думал, что хуже быть не может, Волд доказывал обратное.

Мои размышления прервала проснувшаяся Риз.

— Алекс, ты еще не жалеешь, что прошел Вторые Врата? — тихо спросила она, и я вздрогнул от звука ее голоса.

— Я думал, ты спишь…

— Спала, но проснулась именно с этой мыслью, — Риз села на пол, облокотилась спиной на прутья клетки и закрыла глаза. — Я почему-то верила, что в Срединных землях нас ожидает гораздо лучшая жизнь!

— Ты хотя бы верила, а я не знаю о жизни здесь вообще ничего…

Я немного слукавил, сказав это, и поступил так намеренно. Волд научил меня осторожности, и я рассказал девчонке, что прожил год в пустынном оазисе, а затем решил попытать счастья в Срединных землях. Правда была слишком опасной, чтобы делиться ею с кем-то, даже с такой же отчаявшейся пленницей, как я.

— Мне страшно, Алекс, — тихо прошептала Риз. — Я боюсь потерять рассудок, если стану бессловесной куклой для постельных утех…

— Не плачь, мы еще повоюем, — тихо сказал я, сел рядом с девушкой и обнял ее за хрупкие плечи. — Пока мы живы, а значит — еще не все потеряно!

— Я обошла в песках Волда почти всю Внешнюю стену, — заговорила Риз, и ее голос окреп, словно воспоминания давали ей силу. — Могла бы остаться с торговцами или осесть в одном из городков, но решила, что спокойная жизнь не для меня, — она горько усмехнулась. — Теперь покой мне только снится…

— Караванщики — лихие ребята, сражаться тебя они обучили?

— Его звали Дин, — сказала Риз после длинной паузы. — Он научил меня всему. Выживать в пустыне. Держать меч и метать нож. Читать звериные следы и находить воду по запаху ветра. Он был таким же синеглазым, как ты…

Она замолчала и всхлипнула.

— Вы расстались?

— Нет, он погиб в бою с хулдом, — девушка вытерла слезы тыльной стороной ладони и положила голову мне на плечо. — И я ушла из каравана. Не смогла больше жить среди всего того, что каждый день напоминало о нем…

Я ничего не ответил, потому что вспомнил о пустынном поселке, который был уничтожен из-за меня. Мне очень хотелось рассказать Риз о своих погибших друзьях, об Анне и своих чувствах к ней, разделить с кем-то этот груз, который становился тяжелее с каждым днем. Но я уже решил, что прежнего Алекса больше не существует, как и его реальной истории.

— Не плачь, Риз, — выдавил я и слова прозвучали фальшиво даже для меня самого. — Волд — говенный мир, но это не повод превращать свою жизнь в такое же дерьмо…

Я не успел договорить, потому что вечернюю тишину огласил громкий рев, и на клетку запрыгнул какой-то зверь размером с земного тигра. Он обрушился на крышу фургона сверху, с ветки дерева, нависавшей над дорогой. Деревянная платформа прогнулась, а несколько прутьев клетки прогнулись с громким хрустом.

Фургон содрогнулся от его тяжести, бафы завыли тромбонами и, задрав рога, понесли по дороге. Зверь рычал, цепляясь когтями за прутья, бафы ревели, а проснувшиеся аборигены истошно вопили и жались друг к другу, собравшись в центре клетки, куда не могли достать когти или зубы хищника. Повозку бросало из стороны в сторону, как лодку в шторм, и я едва успел ухватиться за ближайший брус, чертыхаясь от вновь нахлынувшей головной боли.

Зверь напоминал огромного хорька или ласку. Его тело было приземистым и гибким, покрытым жесткой шерстью, переливающейся в свете звезд оттенками темного серебра и стали. Длиной он был метра три, если не считать хвост, и весил, наверное, как небольшая лошадь. Мускулы перекатывались под шкурой тугими канатами, придавая каждому движению пружинистую, текучую мощь. Шея была украшена встопорщенными острыми иглами, а лапы — длинными, словно серпы когтями.

Зверь дважды ударил себя по бокам длинным тонким хвостом, и я увидел, что хвост тоже был усеян рядами коротких, но острых игл, торчащих под разными углами. При каждом ударе иглы высекали из шерсти снопы искр, как кресало — из кремня. Он зарычал — низко, утробно, с вибрацией, которая ощущалась не столько слухом, сколько всем телом — и шагнул вперед, по направлению к бафам.

К зверю метнулись три призрачные фигуры. Хозяева фургона уже проснулись и оказались на крыше так быстро, словно не спали, а ждали нападения. Над головой загремели их тяжелые сапоги, и сверкнули лезвия обнаженных мечей — три серебристые полосы, отразившие свет звезд.

Бафы ревели от ужаса и мчались вслепую, не разбирая дороги. Фургон, раскачиваясь, несся по узкой лесной дороге, но бойцы уверенно приближались к огромному зверю и двигались так, будто крались не по прутьям ходящей ходуном клетки, а по ровной земле.

Внимание зверя переключилось на троицу атакующих. Хищник зарычал, встопорщил иглы по всей длине хвоста и махнул им, мгновенно развернувшись на одном месте. Движение было невероятно быстрым для такой массивной туши — хвост метнулся параллельно крыше повозки, со свистом рассекая воздух.

Работорговцы синхронно подпрыгнули, пропустив усаженный иглами хвост под ногами, а Ван взмахнул клинком. Я услышал услышал влажный хруст разрубаемой плоти, а затем по барабанным перепонкам ударил истошный визг зверя — оглушающий и пронзительный, от которого кровь стыла в жилах.

Раненый зверь пришел в бешенство. Он бросился на троицу, буквально размазавшись в воздухе, и проявился уже у переднего края клетки. Одного помощника вана зверь мгновенно перекусил пополам, а другого ударил могучей лапой, вдавив его тело в щели между деревянными брусьями.

Нас обдало горячими брызгами крови, Риз вздрогнула и вцепилась в мою руку. Ее лицо побелело, глаза расширились от ужаса, но она не издала ни звука. Аборигены завизжали, засуетились и бросились к задней части клетки, едва не сбив нас с ног.

Ван атаковал хищника. Он был джампером и двигался с нечеловеческой скоростью — его силуэт мелькнул в полутьме размытым пятном, и через мгновение он уже был за спиной зверя. Воин отрубил покрытый иглами хвост одним ударом, от которого содрогнулась вся крыша фургона. Затем вставил клинок между прутьями боковой стенки клетки, прыгнул с ее поверхности и повис на боку клетки, раскачиваясь в такт движению повозки.

Монстр завизжал как недорезанная свинья и закружился волчком. Широкая лапа ударила по клетке в то место, где только что висел Ван. Прутья треснули и разлетелись в щепки — зверь пробил брешь размером с небольшое окно одним мощным ударом. Ван переместился ниже, и я увидел его спокойное лицо прямо перед собой, по ту сторону прутьев, на расстоянии вытянутой руки.

На устах джампера возникла безумная улыбка. Улыбка человека, который по-настоящему любит бой. Который чувствует себя живым только тогда, когда смерть дышит ему в лицо. Его зеленые глаза горели тем же огнем, что и глаза хищника, и в этот момент было трудно сказать, кто из них был большим зверем. Ван подмигнул мне и, оттолкнувшись от прутьев, взвился в воздух.

Зверь отреагировал на маневр Вана, как кот на летающую над ним муху. Он зарычал, встал на задние лапы и яростно засучил передними, выпустив длинные острые когти. Когти зверя прошли в считанных сантиметрах от груди Вана.

Он приземлился на край клетки за колючей спиной зверя — точно, как акробат на трапецию, и с размаха рубанул зверя мечом, используя инерцию движения. Острая сталь со скрежетом вошла в защищенное игольчатой броней тело и перерубила позвоночник. Клинок прошел сквозь иглы, как раскаленный нож сквозь масло — Ван использовал Силу.

Пространство наполнил оглушающий предсмертный вой, и на нас полилась густая, пахнущая железом кровь. Через несколько секунд зверь умолк. Тишина наступила так резко, что заложило уши — словно кто-то выключил звук. Тяжелое мертвое тело завалилось набок и с глухим стуком рухнуло на землю позади повозки.

Ван в два прыжка пересек крышу клетки, запрыгнул на обезумевшего от страха вожака бафов и ухватил его за правый рог. Бык замотал головой, пытаясь скинуть незваного седока, но Ван держался крепко, как клещ, и через несколько секунд подчинил животное своей воле. Могучий зверь начал замедлять ход, фыркая и мотая рогатой головой, словно выражая несогласие, но подчиняясь.

Через пару минут фургон остановился. Тишина леса обрушилась на нас, как волна — густая, вязкая, прерываемая лишь тяжелым дыханием бафов и тихим стоном одного из аборигенов, которому осколком прута поранило ногу.

Бафы успокоились, фургон медленно покатил вперед, и все пленники вновь заняли свои места согласно купленным билетам. Аборигены — в центре, подальше от стенок, где их могли достать когти или зубы очередного хищника. А мы с Риз так и остались сидеть в задней части клетки.

Ван сидел в седле бафа-вожака и правил повозкой так, словно ничего не произошло. Его спина была прямой, плечи расправлены, а единственная рука уверенно лежала на поводьях. Он не обернулся ни разу — ни на тела мертвых подручных, лежащих на крыше клетки. Просто ехал вперед, в темноту, как ехал десятки раз до этого.

Повозка, скрипя колесами, продвигалась по лесной дороге, и о случившемся напоминало лишь бешеное сердцебиение и пот, обильно выступивший по всему телу. Я прижимал к себе дрожащую от страха девчонку и в очередной раз размышлял о собственной судьбе.

Сто семьдесят шестая реинкарнация всемогущего Императора — а точнее, его бессильный и никчемный клон, сидел в клетке вместе с аборигенами и был залит кровью с головы до ног. Ну, разве не ирония? Разве не насмешка вселенной над самой идеей избранности?

Сто семьдесят пять моих предшественников восседали на золотом троне, командовали армиями и повелевали Силой, способной сровнять горы с землей. А я — последний в этой длинной цепочке перерождений не мог зажечь даже свечу и ехал в рабство в провонявшей кровью клетке. Хорош преемник, нечего сказать.

И все же где-то глубоко внутри, за пеленой страха, усталости и отчаяния, тлела упрямая искра. Она не гасла — ни в подвале деревни, ни в пещерах, ни в школе, ни в этой проклятой клетке. Она шептала мне, что все это — не конец, а начало. Что каждое испытание делает меня сильнее. Что Сфера рано или поздно пробудится, и тогда…

Что тогда? Я не знал. Не знал, на что буду способен. Не знал, каким стану. Не знал, оправданы ли смерти жителей пустынного оазиса, погибших из-за меня. Не знал, смогу ли оправдать надежды слепого старика, рискнувшего ради меня всем. Но знал одно: я не сдамся. Не сейчас. Не здесь. Не в этой клетке.