Глава 3. Последний ужин

— Выбирай, что будешь есть в последний раз.

Голос был ровный, почти вежливый. Такой же, как у людей, которые давно перестали считать происходящее чем-то личным.

Марк не открыл глаза.

— Я не смогу, — сказал он тихо. — Заказать последний ужин — значит позвать смерть. Сесть с ней за стол. Согласиться.

Охранник не ответил сразу. Бумага зашуршала.

— Это формальность.

— Всё здесь — формальность, — сказал он. — И именно поэтому я не буду.

Он лежал на узкой койке, заложив руки под голову. Потолок он знал наизусть — трещины, пятно, след от старого протекания. Смотреть на него сейчас означало смотреть на время. А времени он видеть не хотел.

— Я не буду смотреть на часы, — продолжил осуждённый. — Я закрою глаза. Лягу и буду лежать. Если мне не спрятаться в этой камере, я хотя бы спрячусь в себе.

Охранник вздохнул.

— Вам предлагают последнее желание.

— Моё последнее желание — чтобы это было неожиданно. Вы приходите за мной, а я спрашиваю: «Куда мы идём?» А вы говорите: «Это сюрприз!»

Наступила пауза. Где-то дальше хлопнула дверь. Металл здесь всегда звучал одинаково — как точка в конце предложения.

— Священника позвать? — спросил охранник уже тише.

Он улыбнулся — едва заметно, скорее внутри, чем лицом.

— Мне не в чем каяться.

— Все так говорят.

— Я не убивал, — сказал он, — а с Богом мы скоро поболтаем лично. Передать ему что-нибудь?

Он повернулся на бок, лицом к стене.

— Я не отказываюсь из упрямства. Просто не хочу помогать этому процессу. Ни жестом. Ни вилкой. Ни молитвой.

Шаги удалились.

Он остался один.

В камере не было темно — свет был всегда, одинаковый, без тени. Свет, который нельзя выключить, потому что тьма тоже могла бы стать укрытием.

Он закрыл глаза.

Сначала приходили мысли — резкие, цепкие. Потом они устали. Потом остались только образы, не связанные друг с другом: дорога, по которой он когда-то шёл; смех; запах дождя; чьё-то лицо, имя которого он так и не вспомнил.

Он дышал медленно, считая вдохи, но не выдохи. Счёт — тоже форма времени.

«Пусть будет неожиданно», — подумал он.

«Хотя бы для меня».

Глава 4. Время

Новость прозвучала тихо.

Без эмоций, без интонаций, как сводка погоды или биржевые цифры. Экран под потолком показал лицо ведущего, и тот ровным голосом сказал, что во внешнем мире людям стало доступно прошлое. Что существует некий «след». Что его можно видеть. Что власти пока не понимают, что с этим делать.

Никто не засмеялся.

Слова были слишком странными, чтобы быть шуткой.

— …не меняет настоящее… — сказал ведущий. — …вопросы правового применения остаются открытыми…

Вот тут в столовой стало слышно дыхание.

— Что значит «открытыми»? — спросил кто-то.

— Значит, пока никак, — ответил другой.

Он сидел неподвижно.

Не потому что не понимал.

А потому что понимал слишком хорошо.

Прошлое можно увидеть.

Но можно ли на него сослаться?

Можно ли подать апелляцию, опираясь на запись из следа?

Будут ли его использовать для расследований?

Через месяц?

Через год?

А казнь — сегодня.

Он поднял голову.

В этой тюрьме его не любили и не ненавидели. Он был серым пятном между другими делами, чужой трагедией, на которую давно махнули рукой.

Но сейчас это было неважно.

— Эй, — сказал кто-то. — Он же сегодня.

Тишина стала плотной.

— Если есть шанс… — начал один.

— Какой шанс? — перебил другой. — Там даже законов нет.

— Значит, надо время, — сказал третий. — Всего лишь время.

Он встал.

Это движение увидели сразу. В тюрьме любые движения замечают.

— Мне не нужно оправдание, — сказал он. — Мне нужно, чтобы вы не спешили.

Он говорил спокойно. Без крика. Без просьбы.

— Если мир только что получил способ видеть прошлое, — продолжил он, — значит, казнить сегодня — это всё равно что выключить свет, когда кто-то только нащупал выключатель.

Кто-то усмехнулся.

— Красиво говоришь.

— Я просто не хочу умереть в спешке.

Охранник у стены сделал шаг вперёд.

— Сядь.

Никто не сел.

Кто-то толкнул стол.

Кто-то встал рядом.

Кто-то просто скрестил руки.

Это не было яростью.

Это не было ненавистью.

Это было общее понимание: одна жизнь может купить время для всех.

— Мы не за него, — сказал кто-то громко. — Мы против того, чтобы торопились!

Первый удар не был сильным.

Первый крик был коротким.

Первый приказ — нерешительным.

Тюрьма не взорвалась.

Она сдвинулась.

Двери захлопнулись не там.

Сигнал тревоги прозвучал позже, чем должен был.

Кто-то упал.

Кто-то поднял.

Он стоял в центре этого хаоса, глядя поверх всего: в его жизни могло прибавиться минут.

Глава 5. Чёрные ныряльщики

Их так не называли официально.

Официально их не существовало.

Они появились раньше законов, раньше терминов, раньше запретов.

Раньше, чем кто-то успел сформулировать вопрос: а можно ли вообще это смотреть?

Они искали не людей.

Они искали координаты.

Время.

Место.

Точка, где человек — известный, узнаваемый, значимый — был максимально беззащитен.

Не сцену.

Не трибуну.

Не красную дорожку.

Ванную.

Кабинет врача.

Спальню, где выключен свет и снята роль.

След нельзя было записать.

Никакие камеры, никакие экраны не удерживали его.

Можно было только смотреть.

И это оказалось хуже.

Первый раз всегда был случайным.

Кто-то нырял из любопытства.

Кто-то — чтобы проверить, правда ли это работает.

Кто-то — из злости.

Но почти никто не оставался на одном разе.

Потому что след — это не видео.

Это присутствие.

Ты не подглядываешь.

Ты находишься там — без тела, без запаха, без тени.

И человек не знает, что ты смотришь.

Ныряльщики быстро поняли: чем интимнее момент, тем сильнее эффект.

Не потому что это возбуждало — не только.

А потому что разрушало дистанцию.

Президент, который моется.

Актриса, сидящая в кресле гинеколога, неловко сжимая пальцы.

Бизнесмен, плачущий в одиночестве, думая, что его никто не видит.

След показывал не тайны.

Он показывал обычность.

И это было невыносимо притягательно.

Координаты начали собирать.

Коллекционировать.

Продавать.

— Он всегда задерживается в душе по утрам.

— Она ходит к врачу по вторникам.

— У него привычка смотреть в потолок после.

Эти данные не имели ценности по отдельности.

Но вместе они превращались в товар.

В даркнете появились первые предложения.

Не видео.

Не запись.

Знать время и место.

«Давность менее пяти лет. Позор поп-дивы».

«Вечеринка у премьера».

«Интимный момент. Проверено».

Цена росла быстро.

Потому что хотелось.

След не оставлял насыщения.

Он оставлял пустоту, которую хотелось заполнить ещё раз.

После частых нырков начинались симптомы:

— раздражение;

— проблемы со сном;

— ощущение, что реальность стала плоской.

Настоящая жизнь была слишком грубой.

Слишком шумной.

Слишком ответственной.

А в следе — ты ничего не решал.

Ты просто смотрел.

Чёрные ныряльщики говорили, что наблюдением никому навредить нельзя.

Но это было неправдой.

Интимность перестала быть укрытием.