Глава 1. Зелёное платье

— Я не могу, — сказала она и отодвинулась.

Он уже успел снять рубашку и теперь стоял посреди спальни с этим выражением лица, которое появляется у людей, когда мир внезапно перестаёт подчиняться логике.

— Не можешь… что именно?

— Вот это всё, — она неопределённо махнула рукой в сторону кровати, комнаты и, кажется, всей квартиры сразу.

Он сел на край кровати.

— У нас пятнадцать лет брака. Двое детей. Совместная ипотека. Общая зубная паста. Ты серьёзно?

— Я серьёзно, — сказала она. — А вдруг мама будет смотреть?

Он замер.

— Какая мама?

— Твоя.

Он медленно моргнул.

— Ты думаешь, моя мама не знает, что у нас был секс?

— Знает, конечно, — сказала она быстро. — Но одно дело знать, а другое — смотреть.

Он откинулся назад и уставился в потолок.

— Подожди. Значит, проблема не в сексе.

— Нет.

— И не во мне.

— В этот раз — нет.

— А в том, что где-то теоретически может сидеть человек в очках и наблюдать?

Она кивнула.

— Это безумие, — сказал он. — Мы не можем позволить себе быть самими собой из-за воображаемого зрителя.

— Он не воображаемый, — возразила она. — Он очень даже реальный. И любопытный.

Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче.

— Знаешь, я никогда не понимал, почему секс или поход в туалет — это как будто что-то постыдное.

— Потому что так принято.

— Кем?

Она пожала плечами.

— Все люди пердят на унитазах, — продолжил он. — Все. Без исключений. Даже святые. Даже твоя мама. Но почему-то если это кто-то увидит, сразу стыд, осуждение, смех. Как будто публичность превращает нормальное в грязное.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты сейчас философствуешь, чтобы всё-таки склонить меня?

— Конечно, — честно сказал он. — Но это не отменяет того, что я прав.

Она вздохнула.

— Мне просто странно. Мы живём так, будто нас всё время оценивают.

— Потому что так и есть, — сказал он. — Только раньше это были соседи и коллеги. А теперь — всё человечество, если задаться координатами.

Он встал, подошёл к шкафу и открыл его.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда давай сделаем так.

— Как?

— Я надену смокинг.

— Что?

— А ты — то зелёное платье. Ну знаешь. Которое тебе безумно идёт.

Она рассмеялась, не удержалась.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Если уж за нами будут смотреть, пусть либо завидуют, либо любуются.

Жаль, что нельзя узнать сколько у нас "подписчиков". Вдруг мы станем популярнее Битлз и даже не будем знать.

Она задумалась на секунду.

— А завтра?

— Завтра я записываюсь в спортзал.

— Зачем?

— Чтобы через пару месяцев зрителей стало невозможно много.

Она подошла ближе и обняла его.

— Ты невозможный.

— Зато настоящий, — сказал он. — И ты тоже.

Она посмотрела ему в глаза и вдруг сказала:

— Ладно. Но если кто-то смотрит — пусть учится. Мы хотя бы любим друг друга.

Он улыбнулся.

Где-то, возможно, действительно кто-то смотрел.

Но в этот момент им было всё равно.

И это, пожалуй, было самым редким ощущением в новом мире.

Глава 2. Тёплое

Виктор сидел у окна и чистил яблоко.

Нож был старый, с потёртой ручкой. Кожура сходила длинной лентой и ложилась на газету у ног. Он делал это медленно, будто торопиться было уже некуда.

— Хочешь посмотреть? — спросил он, не поднимая головы.

— Что именно? — не понял внук.

— Как я тогда думал, что всё только начинается.

Он протянул очки.

Они были тяжёлые, старой модели. Без уведомлений, без встроенных подсказок. Просто стекло и память.

— Мы будем смотреть, как ты учился ходить?

— Нет, я пробовал — так глубоко нырять уже бесполезно, там даже не блеклый след с помехами, там просто белый шум.

Но тот день, который я хотел, — всё ещё виден.

— Что за день? Почему именно он?

Дед усмехнулся.

— Потому что мне тогда было страшно и хорошо одновременно.

Внук надел очки. Сначала — тихий шелест, как между радиостанциями. Потом мир не щёлкнул — он проступил, как проявленная в темноте фотография, слегка размазанный, в приглушённых тонах. Он стоял во дворе. Цвета были мягкими, почти акварельными — след никогда не хранил яркости.

Он стоял во дворе.

Раннее утро. Тепло ещё не успело стать жарой. Асфальт влажный после ночи. Под навесом — старая машина, тёмная, угловатая, с хромированной полосой на боку.

— Это дедушкина? — спросил Лео.

— Моего отца, — сказал Виктор. — Я взял её без спроса.

Молодой дед стоял рядом с машиной и не сразу решался открыть дверь. Он оглядывался на окна, на подъезд, на пустой двор, как будто весь мир мог вдруг оказаться свидетелем.

— Ты умел водить? — спросил внук.

— Теоретически, — сказал Виктор. — Этого всегда достаточно, чтобы сделать глупость.

Он сел за руль. Руки дрожали. Ключ повернулся не сразу. Мотор кашлянул, замолчал, потом завёлся.

Внук почувствовал это почти физически: вибрацию руля, запах бензина, жар от двигателя, который быстро нагревался.

— Если бы отец вышел… — начал он.

— Он бы убил меня взглядом, — сказал дед. — А потом, наверное, молча.

Машина выехала со двора.

Город был ещё сонный. Свет ложился мягко, без резких теней. Молодой Виктор ехал слишком медленно, слишком осторожно, постоянно прислушиваясь — к мотору, к себе, к миру.

— Я всё время ждал, что что-то пойдёт не так, — сказал дед. — Что заглохну. Что врежусь. Что меня остановят.

— И?

— И это было самое живое ощущение в моей жизни.

Он свернул не туда, куда собирался. Потом ещё раз. Карта в голове давно перестала иметь значение.

— Ты не боялся? — спросил внук.

— Боялся, — ответил дед. — Но это был страх, который двигал.

Машина остановилась у воды.

Молодой дед заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, положив руки на руль. Потом вышел, прислонился к капоту и закрыл глаза.

Внук почувствовал это тело: напряжённое, лёгкое, переполненное возможностями, о которых оно ещё не знало.

— Я тогда подумал, что если меня сейчас остановят, — сказал дед, — я хотя бы буду знать, что попробовал.

— А если бы не остановили?

— Тогда бы я подумал, что так можно всегда.

Лео смотрел на этого человека и вдруг понял, что узнаёт каждое движение. Неловкую уверенность. Желание выглядеть спокойным. Страх быть пойманным — не полицией, а собственным будущим.

— Ты был таким же, — сказал он тихо.

— Каким?

— Как я сейчас.

Дед не ответил сразу.

— Мы все одинаковые, — сказал он наконец. — Просто в разное время нам кажется, что мы уникальны.

Картинка начала растворяться. Тепло стало обычным. Комната вернулась.

Лео снял очки.

Дед уже доел яблоко и вытирал нож о газету.

— Он так и не узнал? — спросил внук.

— Узнал, — сказал Виктор. — Всегда узнают.

— И что было?

Дед пожал плечами.

— Ничего особенного. Немного молчали. Потом жили дальше.

Он убрал очки в ящик.

— Самое смешное, — добавил он, — что сейчас любой может это увидеть.

— И тебе не страшно?

Виктор посмотрел на свои руки.

— Страшно терять, — сказал он. — А это я уже прожил.

Они сидели молча.

За окном шёл обычный вечер.

— Главное, — сказал дед, не глядя на внука, — не перепутать: смотреть на жизнь и быть в ней — разные вещи.

И внук понял, что это не совет.

Это было знание.