Кузнецов невольно улыбнулся, увидев «банду», известную в отряде как «три мушкетёра» и состоящую из сыновей уже нового начальника отряда, его замполита и замначальника разведотдела. Как оказалось, карнавальные декорации для воинской части были их рук делом. Вездесущие пацаны как-то залезли на охраняемую территорию склада инженерного и связистского имущества, где нашли ящик с бобинами бумажной телетайпной ленты. Сначала они раздали бобины гарнизонной детворе и устроили массовую игру в войнушку. Десятки мальчишек бегали с палками и, крича: «тра-та-та!», разматывали отстреливаемые бумажные пулемётные ленты. Потом к ним присоединились и девчонки, которые придумали находке более эстетическое применение, кидая мотки вверх, как новогодний серпантин. Через пару часов территория начала приобретать облик заснеженного городка. В это время с совещания в обкоме партии приехал полковник Славин; первым пострадал дежурный по части. Тут же были объявлены внеплановый субботник и розыск зачинателей безобразия. Когда в ходе краткого дознания имена организаторов стали известны, начальник отряда приказал немедленно их разыскать, выпороть и привлечь для уборки. Причём экзекуцию своему сыну обещал провести прилюдно и прямо на ступеньках штаба. Однако не зря один из тройки являлся сыном разведчика: информация о начатой облаве была ими получена в момент обсуждения замысла повторного проникновения на склад за очередной партией «боеприпасов». Осознание содеянного быстро изменило взгляд на произошедшее – пацаны решили до вечера дома не появляться, надеясь, что страсти улягутся и их задницы избегут шпицрутенов. При этом они самоотверженно сорганизовали своих соучастников на уборку и сами весь день мелькали то тут, то там, собирая ленты, но требование сдаться властям игнорировали. И лишь когда уже стемнело, через парламентёра – кузнецовского водителя Саню – им пообещали ивовые прутья заменить на обычный ремешок при условии немедленного возвращения домой для покаяния. Они решили, что помирать, так вместе, и явились к разведотделу, где надеялись склонить к милости отца одного из них, который потом уже по их замыслу походатайствует о снисхождении у двух других родителей.

Судя по всему, переговоры подошли к финалу, и Галлямов доигрывал мизансцену с участием строгого, но справедливого бати:

– Значит, так. У вас пять минут, и все дома! Ясно? Каникулы для вас окончены. Завтра в девять утра стоите у первого КПП, там дежурный выпишет наряд на работы. Будете территорию убирать, чтобы дурь всякая в голову от безделья не лезла. – И, увидев Кузнецова, уже ему продолжил: – Представляешь, Васильич, прилетаю с Калай-Хумба, иду на доклад к Славину, а он меня первым делом спрашивает: «Где наши пацаны обычно прячутся?» Говорит: «Ты разведчик, тебе и искать. Как найдёшь моего – сюда гони. Видел, во что территорию части превратили»?

Кузнецов решил подыграть, тем самым усилив педагогический эффект:

– А я бы за это выпорол и не жалел.

Пацаны чуть не плача посмотрели на подполковника.

– Дядь Серёж, да мы отработаем. Честно-честно, – жалобно пролепетал Женька, сын Галлямова. – Уже собрали почти всё. Мы только с проводов снять не сможем… высоко.

Кузнецов и заместитель посмотрели на ленту, свисающую с фонарного столба, прямо напротив крыльца.

– Андрюха, у тебя же батя начальник отряда теперь, – обратился Сергей к сыну полковника Славина, – только назначили. А представляешь, что случилось бы, работай ещё здесь окружная комиссия с генералом? Как Венадию Иннокентьевичу стыдно бы за тебя стало!

Всхлипывание свидетельствовало о достижении воспитательных целей, но Кузнецов продолжил:

– Если вы мужики, то должны не трусливо бегать и пощады вымаливать, а отвечать за свои поступки. И правильно будет прийти к командиру части и сказать: «Дядя Венадий, мы дураки, поступили плохо и готовы понести наказание».

– Верно, – согласился Галлямов, но посмотрел на начальника скептически: «Стоит ли командира отвлекать? У него и без этих глупостей хлопот невпроворот».

Кузнецов попросил зама дождаться его возвращения из штаба: может, в телеграмме будет действительно что-то срочное. Потом посмотрел на водителя, который сидел в припаркованной на дороге машине и еле сдерживал смех. Наигранно строго перевёл взгляд на пацанов:

– Ну, мужики вы или бабы трусливые? Если бабы, то дядя Тимур сдачу в плен вашу принял, прошение о помиловании вроде тоже, исправительные работы назначил. А если мужики, то пошли со мной: я как раз в штаб. Начальник отряда ещё на службе.

Сергей прошёл мимо шалопаев и, повернув на аллею, не оглядываясь направился к управлению отряда. Галлямов так же демонстративно развернулся и скрылся в отделе.

Кузнецов медленно шёл по освещённой дороге вдоль строя одинаковых, как солдаты почётного караула, пирамидальных тополей. Кроны деревьев исчезали в чернильном небе, а побелённые основания стволов в перспективе образовывали ровную мраморную колоннаду. Он улыбался, вспоминая своего сына, который вместе с супругой остался в Москве. Переезд в Горный Бадахшан оказался слишком экстремальным приключением для изнеженной москвички, и жена решила переждать этот период службы у своих родителей. За несколько лет такой жизни отношения охладели, а ребёнку каждую встречу приходилось заново привыкать к отцу. Несмотря на долгие разлуки, Сергей всеми силами пытался участвовать в его жизни, но супруга категорически отказывалась приезжать в Хорог даже в период летних каникул. В недавнюю командировку Кузнецов уже понял, что дело идёт к окончательному разрыву. Пока о разводе она не заикалась, но чувствовалось: скорее всего, теперь это лишь дело времени. Мысль о воспитании сына в семье, где вместо него будет другой мужчина, безусловно, тяготила Сергея, и до злополучного вечера на пакистанской границе она глодала его как червь. Ну а потом начались странные меланхолические атаки, и Кузнецов с ужасом заметил, что он стал равнодушен к дальнейшей судьбе своего брака, а отцовские чувства словно замерли.

И вот сейчас, при виде этих чумазых озорных пацанов, его внезапно накрыла тоска по сыну. Ему так захотелось, чтобы он стоял вместе с ними и так же переживал из-за свершённых детских шалостей. Таких, как сегодня или год назад, когда в ноябре 82-го скончался Леонид Ильич Брежнев и по всему Союзу объявили трёхдневный траур. Занятия тогда в школе отменили, но, как по заказу детворы, в Хороге выпал снег, и эти трое устроили покатушки с горы. Пока начальник особого отдела не сообщил замполиту о факте глумления над памятью почившего генсека, детский смех и крики заглушали траурный марш Шопена, звучащий из всех громкоговорителей воинской части. Ему захотелось, чтобы сын всё лето носился с друзьями по гарнизону и порой не появлялся дома до самого вечера, обедая вместе со своими корешами – обычными солдатами-срочниками – в их столовой. Не потому, что мать не приготовила, а потому, что горячий, свежеиспечённый хлеб с маслом не сравнится ни с какими блинами, а полный котелок косточек урюка из компота вкуснее любых конфет. Потому что на улице лето, вдоль дорог спеют вишни с абрикосами, и неважно, что они ещё не созрели и дристать, их отведав, придётся дальше устья реки Гунд. Потому что каждый день, как новая жизнь, несёт неведомые приключения, ни одного из которых пропустить никак нельзя. Так захотелось, чтобы субботними вечерами они всей семьёй ходили в отрядный летний кинотеатр, где на последних рядах размещаются офицеры с жёнами, а пацаны всегда сбегают вперёд, к солдатам, откуда возвращаются со стойким запахом пота и гуталина. И нестрашно, что если кино не про войну, то заснувшего дитятю после сеанса вынесет какой-нибудь сержант и тащить домой ребёнка отцу придётся на руках. Захотелось, чтобы сын, как эти мальчишки, водил дружбу с таким бойцом, как его шофёр Саня, который втайне от начальника даёт им порулить на стадионе; с такими дядьками, как сержанты из разведотдела, что опять же втайне от офицеров показывают пацанам свои дембельские альбомы и учат рисовать не только голых баб; с таким, как ефрейтор Зацепин, который тренировал их самбо до того, как погиб в Афганистане, но для них всё ещё находился в командировке. И совсем неважно, что вместо стишков они учат строевые песни и бегают на плац, чтобы пройтись на вечерней прогулке за солдатским строем, горланя: «А у солдата выходной, пуговицы в ряд…» Важно иное: материться на таджикском они уже научились, а на русском – нет, потому что в гарнизоне никто в их присутствии мата себе не позволяет. Важно, что они вместе, родители рядом, и такого детства им не забыть никогда.

Кузнецов сбавил шаг, прислушиваясь сквозь лёгкий шум воды, доносящийся с Гунта: идут ли пацаны за ним? Сзади раздался шелест. Нет, слишком быстро – это летучая мышь спикировала к свету за очередным мотыльком. Потом ещё, уже ниже; опять нет – это ежиха, дождавшись, как пройдёт человек, перебежала дорогу. Затем из-за реки, где располагались казармы, долетел знакомый мотив солдатской песни: «… ярче солнечного дня золотом горят…» – подразделения гарнизона двинулись на ужин. И почти сразу три пары сандалий зашлёпали по асфальту и высокие детские голоса тихо заголосили сзади: «… и часовые на посту, в городе весна. Ты проводи нас до ворот, товарищ старшина, товарищ старшина…»

Сергей обернулся и уже не стал сдерживать улыбки.

– Идёт солдат по улице, по небольшому городу… – запел он, встав с мальчишками в одну шеренгу, и те воодушевлённо заорали во всю глотку:

– И от улыбок девичьих вся улица в цветах!

Не обижайтесь, девушки, но для солдата главное,

Чтобы его далё-ё-ё-ёкая люби-и-имая ждала!

Все рассмеялись.

– Так, тише. Не надо орать, а то сейчас ещё за это получите. – Кузнецов по-дружески положил руки на плечи двоим горлопанам.

– А нам теперь не страшно, дядя Серёж, мы смирились. Будь что будет! – высказался за всех Женька, и пацаны, засмеявшись, строевым шагом затопали к штабу.

Все четверо поднялись по ступеням и вошли в здание управления. Подполковник отдал воинское приветствие знамени части, заметив, как неподвижный часовой слегка улыбнулся, увидев прославившихся виновников сегодняшнего аврала. Те рядом с боевым знаменем сразу посерьёзнели и, вытаращив глаза, замерли вдоль стены.

– Здесь ждите, – Сергей указал место в углу, рядом с комнатой оперативного дежурного. – Если надо, позову.

Сначала Кузнецов сходил в шифрорган и ознакомился с телеграммой. Проходя мимо дежурного, попросил того позвонить в отдел и передать подполковнику Галлямову, чтобы он всё же дождался его, так как есть срочное дело. Затем, уже в третий раз за сегодняшний день, направился к командиру.

Тот при свете настольной лампы читал документы и, разрешив войти, сообщил:

– Завтра выводим с Бондар-поста на замену две заставы мотомангруппы. Начальника тоже.

– Давно пора, – отреагировал Сергей, – он уже четыре месяца там безвылазно.

– Пора-то пора… На, почитай, – полковник устало протянул подчинённому бумагу. – Замполит весь день разбирается. Подойдёт сейчас с особистом, решать будем, как быть.

Кузнецов прочёл документ и философски почесал затылок:

– М-да… Было бы смешно, если б не так печально. Сам начальник загрангарнизона, надеюсь, ещё не знает?

– Все надеются. – Славин закурил. – Начальник особого отдела обещал своего офицера держать с ним рядом, чтобы не натворил ничего, если узнает.

Ситуация действительно была трагикомичная. Рано утром в доме офицерского состава разгорелся скандал, в ходе которого пострадали два человека: тот самый смешливый замначальника штаба, что был на Бондар-посту вместе с Кузнецовым, и супруга начальника этого загрангарнизона. В ходе разбирательства выяснилось, что раненому офицеру в среду дали два дня выходных; своей благоверной он сообщил, что с четверга по воскресенье убывает в командировку на границу; подговорил знакомых, чтобы в случае чего подтвердили эту информацию, а сам завис у любовницы, которой, как оказалось, была супруга начальника Бондар-поста. Когда и как возник этот адюльтер, неизвестно, но вскрылся он сегодня в шесть утра, во многом потому, что квартира штабиста была этажом ниже квартиры дамы. Три дня офицер безвылазно провёл в любовно-алкогольных утехах. И всё бы, может, так и осталось втайне, если б рано утром, пока люди спят, не отправила любовница своего донжуана выкинуть гору мусора, что они накопили за это время. Поручение штабист выполнил исправно, но то ли спросонья, то ли с перепоя привычка сыграла с ним дурную шутку – он перепутал и позвонил в дверь своей квартиры. Ему не хватило всего секунды, чтобы понять ошибку и скрыться на верхней площадке. Жена открыла дверь, когда чья-то тень мелькнула на лестничном пролёте. Решив, что кто-то балуется, она поднялась этажом выше, и картина супружеской измены предстала во всей своей безапелляционной доказанности: «командировочный» муж в чужом домашнем халате и с мусорным ведром в руках стоит у квартиры соседки. И, может, обошлось бы всё не столь драматично, но та с тихим воркованием: «Дорогой, не стучи, соседей разбудишь» – открыла в этот момент дверь. Результат: якобы пощёчина мужу, обернувшаяся тяжёлой травмой глаза, и расцарапанное лицо его полюбовницы.

– Жаль парня. Хороший офицер, боевой, а с женой не повезло, – искренне пожалел Сергей.

– И не только ему… Сучка драная. Обоих теперь эвакуировать в госпиталь нужно. У дебила угроза потери зрения на один глаз, дуре морду штопать, а то шрамы на всю жизнь останутся. Завтра санборт прибудет, а с ним комиссия для разбирательства. Не успел должность принять – на тебе, первое ЧП. И какое! – полковник раздосадованно откинул от себя справку. – Ладно, что у тебя, Сергей Васильевич? Ты, кстати, озадачил своих по завтрашнему движению колонны с Бондар-поста?

Кузнецов успокоил начальника: доложил о принятых разведкой мерах и об отсутствии оперативной информации о подготовке душманами каких-либо провокаций. После перешёл к своему делу и сообщил, что пришла срочная телеграмма с распоряжением ему прибыть в Душанбе вместе с группой Ассасина.

– Послезавтра прилетают москвичи – вероятно, нашли работу для группы. Предлагаю вылететь завтрашним санитарным бортом. Заявку на включение в полётный лист подготовим, и через двадцать минут Галлямов занесёт её на подпись. Сами агенты сейчас на конспиративной квартире в Калай-Хумбе. В любом случае вертолёту там придётся дозаправляться, и мы подберём их. Согласно распоряжению Центра, к первому сентября группу должны были передислоцировать на загранобъект Куфаб, но вот переиграли что-то.