Птолемей попытался вернуть столь поразившее его состояние, но даже способ, как его добиться, ему был непонятен. Он взял в руки маленький платок из нежно-голубой ткани, поднёс его к лицу и счастливо улыбнулся: «Она, моя Таис…», однако, кроме возникших запаховых воспоминаний, ничего не изменилось. Привычно привлекая на помощь свой ум, он попытался выявить условия, при которых осознанное состояние невидимой связи с Таис проявилось столь чётко. Но смог лишь понять, что разрушило его, а не создало: какая-то мысль, причём какая – даже примерно вспомнить не получалось. И тут его разум, как говорится, подставил его же ум: «А какие свои думы ты вообще помнишь? Ты генерируешь их миллионы, но сколько из них имеют хоть какую-нибудь ценность? И кто на самом деле их думает, если тебе подавляющая часть результатов умственных усилий не нужна вовсе?!»

Птолемея бросило в жар! Он встал и несколько раз обошёл стол, пытаясь ухватить какую-то невероятно важную, но ещё не осознанную мысль, которая была вот-вот уже, где-то совсем рядом. Он даже вытянул вперёд руки и напряжённо раскрыл ладони, идя словно незрячий глухой, весь мир которого сконцентрировался на кончиках пальцев.

– А какая разница, что это была за мысль?! – вслух сам с собой начал размышлять он. – Любая мысль рушит эту невидимую связь. Я же не бредил и чётко понимал, что здесь, в этой палатке, нет Таис! Но её присутствие я ощущал! И делал это не посредством органов чувств… хотя они тоже как-то этому способствовали. Но тогда как? Значит, если эту связь разрушила мысль, то получается, непременным её условием является отсутствие мыслей? – Он сел на стул, потрясённый таким открытием. – Из этого следует, что, используя ум, я познаю окружающий мир, а если заставить его замолчать, то я смогу познать какой-то другой мир?

Птолемей вышел на улицу и, привычно взглянув вверх, сразу же сделал ещё более потрясающее открытие. Звёзды! Именно поэтому они так его завораживают и притягивают взор: при взгляде в эту бесконечность его голова пустеет, ум успокаивается и перестаёт генерировать мысли. В такие мгновения он начинает ощущать что-то неведомое и манящее к себе. Ему жаждется оставаться вечно в этом безмолвном состоянии, и любые звук, сигнал от органов чувств или телесные ощущения воспринимаются словно боль.

Простоял так с минуту, и эта телесная боль возникла: затекла шея. Военачальник опустил голову и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух, посмотрев уже вперёд. В десяти шагах перед ним горел костёр, поддерживаемый часовым, и его пламя оказало столь же умиротворяющее воздействие. Сколько он простоял так неподвижно, определить было сложно; судя по слегка онемевшим ногам, минуты три. И стоило Птолемею только оторвать взгляд от огня, как сразу десятки мыслей бросились к нему, словно собаки, что ждали хозяйского внимания. Буквально секунд восемь он делал вид, что не замечает их, и это, кстати, помогло: почти все куда-то сами убежали. Но парочка всё же влезла в голову, и одна из них – «Надо дочитать письмо Таис» – вернула его к столу.

Эх, Птолемей! Если бы ты сейчас, находясь в очищенном от суетных дум состоянии сознания, не отмахнулся от второй мысли, не твоей, а услышанной от Таис: «Прочти молитву, что вышита на хитоне», то наверняка бы эта ночь стала для тебя не менее важной, чем та, что ты провёл с возлюбленной в Персеполе после дня весеннего равноденствия. Тем не менее из пережитого опыта военачальник вынес важный урок: его ум не только верный помощник, но и своенравный хитрец, ревниво прячущий от хозяйского внимания потаённую дверь в абсолютно иной, дивный мир.

Развернув пергамент со второй частью письма, Птолемей сначала не понял ничего из написанного: египетские иероглифы перемежались с арамейскими значками и буквами греческого алфавита. Но, подключив фантазию, сообразил, что в тексте действительно используются три языка и автор просто перетасовывает их лексические формы, сохраняя греческую грамматику.

Таис сообщала, что дорога до Вавилона заняла почти два месяца. Узнав, что троих воинов её охраны Никад вскоре отправит в Экботаны сопровождать почтовый обоз, она не выдержала и решила написать это послание. К середине лета девушка намерена быть уже в Афинах, а оттуда морем направиться, как и велел царь, в Александрию. По прибытии на место постарается отправить ещё одно письмо. Дальше подруга сообщала, что «Карун – золотая пристань», «там» указана биография «З.» и дата его рождения. Третий, последний, посланник прибудет спустя одну эру после смерти «З.»… Птолемей ещё раз перечитал отрывок, проверяя, правильно ли он интерпретировал трёхъязычный текст. Что под «там» подразумевается Авеста, под «З.» – Заратустр, он не сомневался; посланник – вероятно, пророк; но что значит «Карун – золотая пристань» и «одна эра», версий не было. Далее иносказания и аллюзии Таис были ещё более загадочными. Кое-как продираясь через них, Птолемей интерпретировал их так: она писала о некоем Сиддхартхе, которому Заратустр перед уходом лично передал факел истины, когда очередному пророку было всего 11 лет. Произошло это на севере Индии. Сейчас немногочисленные последователи этого пророка пока являются носителями чистой истины, так как почти через две сотни лет их вера ещё сияет сквозь религиозные формы. Небольшая община последователей Сиддхартхы проживает где-то в Бактрии, в местности Бамиан, и если Бог сведёт Птолемея с кем-то из них, то ему не следует пренебрегать этим даром, а всецело внять их советам.

Военачальник отложил письмо, размышляя над прочитанным. Потом достал перо и выписал ключевые моменты в своеобразный походный блокнот, сшитый из маленьких тонких кусочков жёлтого пергамента: «Карун – золотая пристань, Бамиан, Сиддхартха».

«Интересно, откуда Таис узнала это? Неужели в дороге ей встретился ещё кто-то из мобедов или мудрый дастур?» Он макнул перо в сепию и, припоминая разговор с девушкой, дополнил запись именами оставшихся в живых хранителей Авесты: «Мельхиор, Каспар». В этот же момент ему вспомнились и слова умирающего наёмника Патрона, который назвал себя «плохим учеником Мельхиора» и признал своим акинак, что воткнули в грудь царя Дария. Птолемей достал персидский кинжал, взвесил его в руке, размышляя о столь интересном совпадении: «Может, Патрон был знако́м с хранителем Авесты? Жаль, что мы так поздно нашли беднягу… Судя по реакции наёмника, кинжал, вероятно, подарок его учителя». Военачальник повернул клинок к пламени свечи, так как заметил на нём у самой гарды какую-то чеканку. Чтобы разглядеть клеймо, хотел взяться за лезвие, но пальцы сами разжались, и кинжал выпал из рук. Наклонился. В темноте под столом попытался нащупать рукоять, однако, прикоснувшись к лезвию, сразу отдёрнул руку – из пальца потекла кровь. Выругался. Пришлось опуститься на колени и залезть под стол со свечой. Акинак лежал лезвием в его сторону, и в отблеске пламени у основания сиял знак фаравахара.

– Хороший кинжал, – вслух произнёс Птолемей, – в руки не даётся и ещё заставил упасть перед ним на колени.

Убирая холодное оружие, притрагиваться к лезвию он больше не решился.

В конце письма Таис напомнила о своём подарке, который ему следует носить, и о молитве, что обладает силой преображения духа. Саму молитву Таис написала ниже на персидском языке и продублировала на греческом. Птолемей до этого ни разу не удосужился прочесть её текст, вышитый подругой на хитоне. И сейчас его опять словно что-то останавливало. Ему показалось, кто-то даже прошептал в углу палатки: «Не читай, не читай, не чита-а-ай…» Пламя свечи дрогнуло, тени на стенах зашевелились, и подволок шатра слегка качнулся, словно вздохнул. Мужчина отложил пергамент и опасливо огляделся, понимая умом, что это были всего лишь ветер и сквозняки. А потом, будто хотел обмануть кого-то, резко схватил письмо и под шум затрепетавшей от порыва ветра ткани палатки громко прочёл:

– Как наилучший владыка, так и судья, избираемый в согласии с истиной, утверждай силу действий, происходящих от жизни, проводимой с Благим помыслом, ради Мудрого пастыря бедных.

Полог на входе откинуло порывом в сторону, пламя свечи неистово заколыхалось, но не потухло. Тени запрыгали, причудливо гримасничая на пропитанном льняным маслом полотне. Птолемей улыбнулся и прочёл молитву ещё несколько раз, пока всё не стихло.

– … ради Мудрого пастыря бедных, – задумчиво повторил он последнюю фразу, глядя на свечу и не видя, как сзади его собственная тень разрослась почти на всю стенку, словно готовясь кинуться ему на спину. – Ничего не понятно, – в конце концов произнёс мужчина и свернул пергамент.

Тут же пламя потухло, и тень поглотила всю палатку. Птолемей почувствовал усталую ломоту в конечностях, веки отяжелели. Он с трудом перебрался на кровать, где почти мгновенно уснул.

А утром его разбудил один из илархов, которого военачальник назначил своим заместителем:

– Стратег! Вернулись трое продромов из авангарда. Они привезли местного жреца или вельможу, одноглазого старика. Он утверждает, что не слышал ничего про нового царя Азии, но ему известно о гибели Дария Третьего и возложении Бессом на себя титула Ардашира Пятого.

Птолемей взволнованно подошёл к заместителю:

– Ардашир Пятый? Ардашир – это первый из династии Ахеменидов, или Артаксеркс, как мы его называли. Получается, приняв царственное имя Артаксеркса, он назначил себя преемником персидского шахиншаха? – Военачальник ухмыльнулся, понимая, что теперь Бесс это не просто морковка перед носом царя, а его наиглавнейший враг, чьё пленение или гибель впредь станут неоспоримой целью последующего похода. – Новость нужно передать Александру. Подготовь курьеров, только не из продромов – их и так осталось немного. И приведи мне этого аримаспа.

Иларх гоготнул, оценив шутку начальника про мифических одноглазых людей, кои по версии Геродота проживали как раз где-то в этих краях.

В ожидании информатора Птолемей сел за стол и увидел на нём не убранное с ночи послание Таис. Взял его в руки и, с минуту подумав, переписал молитву в свой блокнот. Затем свернул оба листа пергамента, вложил их в кожаный тубус. Поднёс к лицу голубой платок – воспоминания тёплой волной прокатились по телу. Он улыбнулся и кусочек ткани тоже поместил внутрь, затем закрыл футляр и окунул его в расплавленный воск, дабы сохранить запах любимой как можно дольше, запечатав его в этом своеобразном ковчеге.

Полог откинулся, и в сопровождении иларха вооружённый продром из персов завёл в палатку худющего ветхого старика ростом чуть выше стола. В драном стёганом халате и огромном аляповато-цветастом тюрбане на маленькой голове он напоминал гриб-переросток. Дед явно был немощен, так как кособоко опирался на кривую палку, отполированную до блеска годами своего использования. Хозяин рукой показал на стул, и продром, одновременно выполняющий роль переводчика, подвёл к нему гостя. Тот сел; подслеповато озираясь по сторонам, снял нелепый головной убор и тут же почти исчез, лишившись как минимум четверти размера своей мелкой фигуры. А цветастый тюрбан на столе, в свою очередь, стал доминантой нехитрого интерьера палатки. Правда, почти сразу старик вернул на место символ своей социальной важности, предварительно пошкрябав макушку жёлтыми, как янтарь, закостенелыми ногтями.

Птолемей отставил свой стул подальше, разумно опасаясь вшей и чураясь нехорошего запаха, постепенно заполняющего палатку.

– Кто ты, старик, и что тебе известно про сатрапа Бесса? – спросил хозяин, рассматривая визитёра.

Продром перевёл вопрос и, вероятно, что-то дополнительно пояснил гостю, так как прозвучало имя военачальника, после чего дед удивлённо раскрыл свой единственный слезящийся глаз и одобрительно закачал головой. Второй глаз неизменно смотрел в пустоту, обезображенный мутным бельмом, пока его хозяин старческим голосом скрипел, беззубо шамкал и подобострастно вычмокивал свой ответ.

– Он мобед, – сообщил переводчик, – и одновременно старейшина местного арахозского племени. Уверяет, что почти пятнадцать дней назад через его селение проехал сам Ардашир Пятый, вошедший на трон Дария Третьего, погибшего в схватке с Александром.

Птолемей удивлённо-скептически приподнял левую бровь, пытаясь смотреть в единственный глаз старика, почти невидимый на тёмном морщинистом лице.

– Куда он направился и сколько с ним было войск? – уже сам спросил стратег, поняв, что вполне разбирает местный диалект персидского языка.

Старик ответил, что ему неведом маршрут движения царя, но судя по тому, что он был дарийским сатрапом в Горной Бактрии, вероятно, шахиншах направился в Бамианскую долину, так как это единственное более-менее проходимое место через Гиндукуш. А попасть в провинцию, миновав хребет, могут только горные парии, пронизывающие пространство, не ведая никаких преград. С ним отряд не меньше 500 всадников и ещё несколько тысяч пеших воинов, кои собраны из арианских, арахозских и дрангийских племён.

Военачальник расспросил старейшину о дороге к проходу через хребет и наличии на пути селений и рек. Получив разъяснения, он достал три золотых дарика и протянул один из них арахозцу:

– Эта монета – тебе за рассказ и за откровенность.

Старик беззубо улыбнулся, явно не рассчитывая на подобную щедрость крупного македонского вельможи.

– А эта, – он протянул второй дарик, – чтобы ты рассказал всему своему племени о самозванстве Ардашира. Потому что именно Бесс убил Дария, а Александр пытался спасти персидского царя. В благодарность шахиншах лично передал ему свою власть, о чём имеются бесчисленные свидетельства.

Тюрбан старика одобрительно закачался так, что его шея должна была вот-вот не выдержать и переломиться под тяжестью убора. Но мобед лишь внешне оказался немощным; пальцы его держали деньги крепко, а взгляд не отрывался от руки собеседника, где единственный глаз очень хорошо видел блеск третьей золотой монеты.

Птолемей протянул третий дарик. Старик схватил его пальцами, но хозяин не выпустил монеты. Старик испуганно опустил руку и заискивающе посмотрел в глаза.

– Мне нужны два проводника до этой Бамианы и подробные ответы на ещё несколько вопросов. – Военачальник положил дарик на стол перед мобедом.

Старик улыбнулся, и тюрбан опять одобрительно закачался, при этом монета как-то незаметно сразу исчезла в его кулаке.

***

На рассвете третьего дня пути Воруш домчался до ставки Александра. Личная печать Птолемея на футляре с письмом и настойчивость командира продромов возымели действие – о курьере доложили царю, и он принял его в своём шатре сразу после завтрака. Воин хорошо был знаком властителю, так как ещё летом Птолемей лично его представил как перспективного командира, весьма образованного мужа и своего верного помощника. Царь оказался весьма благосклонен к египтянину и велел секретарю Эвмену присмотреться к бывшему служителю культа Птаха, знатоку астрономии, математики, географии и топографии.

Александр несколько раз прочёл полученное письмо.

– Что Птолемей велел передать на словах? – первое, что он уточнил у курьера, изменившись в лице.

– В случае если письмо довезу в сохранности – ничего. Если его пришлось бы уничтожить при угрозе, то мне надлежало найти Кебалина и лично привести его к тебе, мой царь.

– Ты добрался за два дня. Значит, Филота прибудет… завтра, – вслух размышлял Александр. – Позови Гефестиона, – распорядился он кому-то из своих пажей. – Ко мне никого не пускать. И уведи Багоя – не следует нервировать моего друга и провоцировать ревность.

Молодой паж скользнул за тяжёлый полог спальной части царского шатра и вывел оттуда персидского евнуха, любимца Дария, а теперь Александра. На улице послышались команды гипаспистов, требующих от слуг покинуть охранную территорию.

– Воруш, с этого момента ты всецело подчиняешься Гефестиону, – сообщил властитель, когда в шатёр вошёл ближайший друг и соратник царя. – Будь в своём расположении, чтобы он мог немедленно тебя найти. Всё, иди. И не подведи меня.

Продром вышел, ощущая на своей спине взгляд обоих военачальников.

Следующей ночью Воруша разбудил посыльный от Гефестиона, который сообщил о прибытии авангарда в составе первой илы вместе с Филотой. Продрому немедленно, пока темно и неразбериха, следует найти Кебалина и уточнить, выполнил ли он поручение Птолемея. Он исполнил приказ, и к утру Гефестион доложил Александру, что Филота знает о заговоре ещё со вчерашнего полдня.

Царь вопреки традиции не вышел с утра перед прибывшими гетайрами для их приветствия. Он безвылазно находился в шатре и был мрачен: Филота при их вечерней встрече промолчал. К обеду продрому приказали тайно увидеть рыжебородого тетрарха и передать приказ, чтобы он поинтересовался у своего командира о том, сообщил ли тот царю о заговоре. И ближе к вечеру, находясь с Филотой и другими приближёнными в бане, Александр уже знал: его командир корпуса гетайров, сын самого доблестного военачальника его армии Пармениона, больше суток точно знает о подготовке убийства своего царя… и молчит. Тогда Кебалину было поручено немедленно бежать к арсеналу и сообщить о заговоре его хранителю – Метрону. Не успела взойти первая звезда, как главный оружейник уже доложил царю об услышанном.

Судьба Филоты была предрешена. В ходе дальнейшего следствия никто из заговорщиков этого имени не назвал, но военачальник попался в расставленную ему ловушку. Понимая, что Филота несёт явную угрозу лично Птолемею, последний использовал неприязнь командира гетайров к царю. А учитывая подозрительность Александра, недовольство «старой гвардией» Пармениона и открытую оппозицию со стороны его сына, Птолемей просто сообщил царю в письме о вероятном заговоре и возможной причастности к нему обоих. Но чтобы не возводить на товарища напраслину, он предложил проверить эти подозрения простым как мир способом – тривиальной провокацией. Были ли Филота виновен? Неважно. Он не доложил о заговоре, значит, не был против смерти царя, – однозначно виновен!

А сам Птолемей решил не присутствовать в это время в ставке, дабы не провоцировать Филоту к возможным откровениям на свой счёт. Он расписал в письме, как лучше действовать Александру, и двинулся на восток, тем самым исключив себя из списка обвинителей заговорщиков.

Филота пытался оправдываться, но, подвергнутый по приказу царя нечеловеческим пыткам, признался в намерении убить его. Через некоторое время воинское собрание осудило военачальника, которого по македонской традиции закидали камнями. Спустя пару недель в Экботанах зарезали и его отца, прославленного Пармениона. В ознаменование своего спасения Александр велел основать на месте ставки Александрию Профтасию36^[1], что с древнегреческого переводится как «Упреждение». Ворушу царь повелел остаться в ставке при архиграмме Эвмене, посчитав, что двигаться одиночным немногочисленным отрядом невесть куда навстречу Птолемею опасно. Неразумно терять столь образованного, опытного и умелого мужа, когда в канцелярии полно работы для его светлой головы.

В последний месяц осени, собрав гарнизоны, занятые подавлением мятежа в Арии, огромная армия двинулась дальше на восток. Растянувшись на многие километры в узких долинах, ущельях и теснинах, к середине зимы изнемогшее войско покорило Арахозию и достигло предгорий хребта Гиндукуш. По дороге основывали очередную Александрию, на этот раз Арахозскую37^[1], где Александр получил от Птолемея донесение о бегстве Бесса на север, в Бактры. Новость нехорошая – придётся всё же преодолеть заоблачные вершины Гиндукуша. Но верный соратник уже разведал наиболее оптимальный маршрут и нашёл проводников, которые проведут армию через горы после открытия весной перевалов.