Старик глубоко вздохнул и слегка развёл руками. Потом спросил разрешения снять шерстяную накидку – во дворце было непривычно жарко натоплено. Тут же появился слуга, который принял одежду и так же мгновенно исчез. Александр предложил присесть к столу на низких ножках, лично указав гостю его подушку прямо напротив камина. Валтасар поблагодарил хозяина и, дождавшись, когда тот сам опустится на ковёр, ловко сел, подогнув и скрестив ноги, даже не коснувшись руками пола.

– Ты прав, царь, – печальным голосом продолжил дастур, – живая сила веры требует неустанного внимания, концентрации и духовных усилий… И это только для того, чтобы на кончиках пальцев, на самом краю своего внутреннего видения почувствовать присутствие Бога. Потом ещё сложнее, но свет огня уже не даёт покоя, и ты не можешь не идти к нему, потому что ты ведаешь, ты знаешь, где истина. – Старец смотрел на огонь. – Слово «Авеста» происходит от древнеарийского «Веда» – знание. Оно священно и открывается далеко не всем. Но не потому, что требует избранности, какой-то инициации или жертвы, а потому, что это знание духовное. Оно сокрыто за границами наших ума и личности. Далеко не все могут выйти за них. А передать их посредством глагола крайне сложно; нужен особый язык. Авеста написана древним авестийским языком. Он очень богат и поэтичен и поэтому спустя столетия в мирской суете упростился до нынешнего примитивного наречия… Кроме меня остались лишь двое, кто владеет священным языком Вед. Это мой ответ про первых трёх мобедов, что искренне признались в своём невежестве.

Александр, прищурив глаза, слушал и периодически поглядывал на Таис. Она опять, словно заколдованная, смотрела на огонь, широко распахнув глаза. Судя по неподвижной позе, тело её было напряжено, как плечи лука, стянутые тетивой.

– Откровения Заратустра, впрочем как и откровения иных пророков, – продолжил старец, – вначале озаряют людей и зажигают во многих огонь истинной веры. Потом вера облекается в форму религии и сразу тускнеет. С каждым поколением последователей вера теряет свежесть первого озарения, проходя через бесчисленные уста, книги, тексты. Святых становится всё меньше, и стадо Божие редеет… Веру начинают толковать. Потом вовсе подменяют формальными ритуалами, внешними атрибутами и суевериями. Моя вера не исключение: Заратустр предписывал чистоту в помышлениях, словах и поступках как непременное условие движения к Господу и защиты от влияния дэвов. Белая седрэ, – старик приложил руку к груди, указывая на рубаху, – символ этой чистоты. Но за столетия невежественные жрецы придали понятию о чистоте лишь внешнее значение, придумав казуистическую классификацию грехов, массу обычаев и формальных правил, обрядов и ритуалов, не имеющих никакого отношения к истинно живительной вере. Словно с их помощью можно сохранить или вернуть её, утеряв по неосмотрительности, а то и в угоду своим страстям и слабостям. К великому сожалению, спустя столетия вера в Ахура-Мазду для многих превратится из веры поклонения свету в религию рабской покорности букве закона, в служение Богу не сердцем, а устами. Вера как содержание уйдёт, останется лишь её форма – религия с храмами, лицемерно-лживыми священнослужителями и нравственно разложившимся народом. Персидское царство ждут катастрофы. – Дастур посмотрел на огонь и замолчал, будто ожидая, когда тот перевернёт пламенной рукой страницу книги, которую старик видит там и читает вслух. – … Это что касается других четырёх мобедов, упомянутых тобою, великий царь. До особой поры все истинные верования будут идти таким путём. Но Бог всемилостив и человек – любимое Его дитя. На протяжении последних шести тысяч лет Он посылает Свои откровения наиболее духовно готовым сынам – пророкам. Они, как ваш мифический Гермес, дарят людям священный огонь. Как только вера теряется в религии, приходит очередной святитель, возвращая истине первозданную чистоту.

Сначала они приходили каждую сотню лет, как искры разжигая вокруг себя пламя, и, уходя, передавали «факел» очередному праведнику. Большая их часть нам неизвестна. Однако некоторые были исключительно духовно преображёнными и личностно одарёнными. В силу разных обстоятельств, особенностей народов и земель порождённые ими религии оказались очень живучими и сохранились там по сей день. Но, как и любая форма, они затмили собой содержание, и истинной веры там осталось совсем немного. Таковы индийский Кришна, живший четыре тысячи лет назад; иудейский Моисей, тысячелетие назад получивший откровение от Бога, явившегося к нему в виде огня. – Валтасар повернулся к Таис, и та перевела свой взгляд с костра на рассказчика, удивлённо повторила:

– В виде огня…

– Иудеи не придали этому образу значения, в отличие от зороастрийцев. И теперь моя религия убила его исконный смысл, превратив для большинства адептов огонь в объект прямого поклонения. Огнепоклонничество – это всего лишь примитивное религиозное искажение веры в Единого Господа.

– Ты хочешь сказать, жрец, что иудейская религия и твой зороастризм суть одно и то же и твой Бог сидит на небе рядом с Яхве? Или Яхве – это и есть твой Ахура-Мазда? – не веря своим ушам, скептически воскликнул Александр.

– Конечно нет, эти религии абсолютно разные. Они же просто формы; их бесконечное количество во вселенной, – терпеливо пояснил дастур. – А вот вера и Бог, они едины. И не только их, но и вера от пророка, которому передал свой факел Заратустра на исходе своих земных дней, и эта вера уже облеклась в форму своей религии, которая тоже проживёт тысячелетия. В религии сонм богов может жить где угодно: хоть на небе, хоть в море, даже в камине, а если удобно – на горе Олимп. А в истинной вере Он живёт только в сердце.

Таис хотела спросить, о каком пророке идёт речь, но Александр с раздражением вскочил и начал гневно ворошить огонь в камине. Когда пламя в ужасе забилось в углы очага, не осмеливаясь разгораться, царь с грохотом бросил кочергу к стене. Но потом взял себя в руки.

– Ты говоришь словно оракул, что знает прошлое и видит грядущее. Так почему твоя религия оказалась столь сильным сорняком, совсем затмившим свет веры… как ты это называешь? И сколько она проживёт? Ты же дастур, верховный жрец; почему не спасаешь истину, коль знаешь о её забвении в своём народе?

Старец испугался столь быстрой смены настроения хозяина и с опаской посматривал на его ладонь, лежащую на рукояти кописа. Царь заметил взгляд; рука опустилась.

– Не бойся, жрец. Для меня людские верования важны. Я уважаю все религии и всех богов, если они признают мою власть. Отвечай смело, только избавь нас от метафизических размышлений. У нас к тебе много более земных вопросов.

Валтасар, сев на колени, поклонился властителю:

– Прости, царь, за неучтивость. – После вновь скрестил ноги и спокойно продолжил: – Авеста состоит из тысячи двухсот фрагардов9^[1], сведённых в двадцать один наск10^[2], записанных на двенадцати тысячах воловьих шкур под диктовку Заратустра в конце его земного пути, примерно двести тридцать лет назад. Первые пять насков – сокровенные духовные знания об истине, сотворении миров яви, нави и прави, формах их взаимодействия, сроках существования и этапах развития. Пять следующих описывают земную историю многих пророков, в том числе моего, и содержат их пророчества. Что касается религии, которую породил сам Заратустра, то она окажется недолговечной. Народы-арии и их невежественные правители быстро склонятся к мистицизму. Истинных учителей и магов, могучих духовными знаниями и интеллектом, подменят факиры, гадатели, нумерологи-обманщики, халдеи, астрологи-манипуляторы и жулики. Очарованных Ангро-Маиньо и подвластных дэвам, их уже не счесть в персидских городах… Истинная вера растворится и вновь станет доступной лишь немногим. Но она не умрёт! Уже скоро в небе вспыхнет звезда, что укажет путь к месту, где родится величайший из пророков. Потомки трёх дастуров, изгнанных из своих земель завоевателем с запада, – священник осторожно посмотрел на Александра, – три великих мага, пройдя огромный путь, найдут младенца и передадут ему факел божественной веры. Его религия затмит все предыдущие и тысячелетия будет приносить невероятные духовные плоды. Так будет спасена и преумножена истинная вера. Ну а я… я оказался бессилен… – Старец замолчал.

– А что Авеста говорит о великом заво… – Не успел Александр закончить фразу, как жрец перебил его, слегка повысив голос:

– Великий царь! Ты задаёшь вопросы человеку, не могущему лгать. Познавая грядущее, пожинаешь печаль…

– Как смеешь ты перечить так царю! – подскочил Эвмен, но властитель, положив руку ему на плечо, умерил пыл архиграмма11^[1].

Птолемей пожирал старца глазами, предвкушая, сколько невероятных знаний откроет ему зороастрийский маг. Таис в смятении пыталась вместить в свою картину мира только что услышанное. И лишь Александр был спокоен.

Он принял решение:

– Ты прав, Валтасар, не будем спешить с откровениями. О чём одиннадцать оставшихся насков?

– В них свод знаний о множестве наук и ремёсел, что издревле собирали жрецы прошлого.

Царь подошёл к Птолемею и, по-дружески приобняв его, отвёл подальше в сторону:

– Вот эти одиннадцать, брат, нужно в первую очередь перевести на греческий. Отбери особо интересные пергаменты, запри дастура и самых умелых писарей в крепости Истахр, и пусть работают не покладая рук. У тебя шестьдесят дней, друг. Что не успеют перевести, отправим тайно в Вавилон и там закончим. В месяц ксантихос, сразу после местного праздника Навруз, мы выступаем на Экботаны. Покончив с Дарием, перевернём их страницу истории на этих землях и начнём свою – эллинскую историю Азии. – Александр задумчиво посмотрел в сторону камина, где огонь уже нежно облизывал недогоревшие головешки, набираясь сил для своего воскрешения. – А если позволят боги, то и всего мира…

Неизвестно откуда взявшийся сквозняк пронёсся по ногам присутствующих, и огонь вспыхнул с новой силой. В дальних углах зала зашевелились мрачные тени, раздались жуткие низкие звуки и еле уловимое шуршание, словно во мраке очнулись невидимые свидетели, начавшие обсуждение услышанного. Никто не обратил на это особого внимания – огромный дворец жил свой жизнью. Лишь старец переменился в лице. Он сел на колени, развязал свой пояс кусти и, протянув его обоими руками к огню, начал беззвучно шевелить губами.

– Не сто́ит везти в Вавилон эту Авесту, – взглянув на полоумного жреца, почему-то тише продолжил царь. – Теперь мы будем первоисточником этих знаний, и для всех наши учёные мужи совершат великие научные открытия… А они, – Александр лёгким кивком указал на дастура, который, раскачиваясь, всё громче и громче читал свою молитву, – они пусть так и останутся для нынешних и будущих царств безграмотными варварами.

Птолемей слушал царя и смотрел на старика, чья фигура в белом качалась быстрее и быстрее. Он явно был в трансе и не владел собой. Таис в ужасе озиралась по сторонам; её взгляд был безумен, руки тряслись. Внезапно она соскочила с места и, подбежав, спряталась за спину Птолемея.

– Вы видите это?! – Перепуганная до полуобморочного состояния девушка, распахнув огромные глаза, озиралась по сторонам.

Соратник царя развернулся и обошёл Таис так, что она оказалась между обоими мужчинами. Они с улыбкой посмотрели на подругу.

– Там ничего нет, самая смелая из афинских женщин, – иронично произнёс царь.

– Не бойся, Таис, мы рядом. Это всего лишь ветер гуляет под потолком. С Тавровых гор приближается буря, – успокоил её второй мужчина, и оба обняли девушку, каждый со своей стороны: Александр – страстно и горячо, Птолемей – нежно и осторожно… Её голова сама склонилась к Птолемею, а лицо повернулось к царю.

Александр отпустил Таис, оставив девушку в объятиях друга.

– Эвмен, иди сюда, не мешай жрецу заканчивать свой ритуал. Огонь на него явно действует магически, – слегка хохотнул царь.

Архиграмм подошёл всё с тем же строгим выражением лица, что обычно имеют высшие чиновники, чья ответственная государственная работа связана с бюрократией и организацией деятельности канцелярии правителя. Царь положил руку ему на плечо:

– Последние одиннадцать насков оставь Птолемею, он займётся ими. А первые десять перевези сюда, во дворец. Пусть пока лежат в архиве шаха. Ты говорил, он забит доверху, но придумай что-нибудь, найди место. Позже решим, что с ними делать.

С последними словами в зале сразу стало совсем сумрачно – огонь всплеснул в отчаянии руками пламени и обречённо затух. В тишине раздались тяжёлый выдох и слабый стон; старик бессильно лёг на пол. Таис подскочила к нему, упала на колени, положила на них голову и наклонилась к его лицу:

– Что с тобой, Валтасар, тебе плохо?

– Дэвы… пришли дэвы, – еле прошептал старец, – за ним. – Он обессиленно посмотрел на Александра и потерял сознание.

– Быстро принесите воды! – закричала девушка.

Раздался топот ног, но первым успел Птолемей, который испугался, что единственный знаток древнеавестийского языка вот-вот предстанет перед своим Ахура-Маздой.

– Что он сказал, Таис? – спросил странно спокойный царь.

– Я не расслышала…