Эпизод 6: «Ангел пустоши»

Рассвет Аида встретила на крыше борделя. Она встала затемно, поднялась по скрипучей лестнице и вышла на плоскую кровлю, устланную старой соломой. Горизонт только начинал сереть. Город спал. Даже рынок молчал. Даже ветер стих. Она опустилась на колени, сложила руки на груди и повернулась лицом к востоку. Солнце показалось медленно — сперва тонкая алая полоса, потом край, потом весь диск, распухший и красноватый. Бог поворачивался. Он смотрел. Он ещё не устал. Аида молилась без слов, просто стояла на коленях и смотрела на свет. Этого было достаточно. Наверное. Она не знала.

Когда девушка спустилась, Маргит ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом. Аида села на свою кровать и стала ждать. Через час рыжая заворочалась, зевнула и открыла глаза.

— Ты уже?.. — пробормотала она.

— Да. Я молилась, — ответила собеседница

— Ну и как? Бог ответил? — томно спросила проститутка, потягиваясь в кровати.

— Он смотрел.

Маргит хмыкнула и села, протирая глаза.

— Уже неплохо. Ладно, давай собираться. Театр ждать не будет.

Сборы были недолгими. Аида накинула светлое одеяние, подпоясалась. Рыжая пригладила волосы, плеснула в лицо водой из кувшина и объявила, что готова. Илона встретила их в зале, на этот раз без крика, но с тем же Камешком за спиной. Она уже знала, что спорить бесполезно, и только махнула рукой: «Идите. Чтоб к вечеру были». Верзила моргнул и двинулся следом.

Рынок встретил их гулом и суетой. Утренняя прохлада уже ушла, воздух прогрелся и дрожал над лотками. Торговцы орали в голос, расхваливая товар. Покупатели торговались, ругались, смеялись. Где-то били в барабан, зазывали на представление. Где-то звенели монеты. Пахло жареным мясом, пряностями, дымом от жаровен и всё той же сладковатой дурман-травой.

Маргит уверенно вела Аиду через толпу, лавируя между лотками и прохожими. Камешек шагал сзади, и толпа расступалась перед ним сама. У лотка со сладостями рыжая остановилась.

— Вот. Пахлава. Пробовала когда-нибудь? — спросила она, расплываясь в лучезарной улыбке.

— Нет.

— Ну всё. Это надо исправить.

Подруга протянула торговцу несколько медяков — мелких, стёртых, но звонких. Тот взвесил на ладони, кивнул и отрезал два куска от большого пласта, истекающего мёдом. Маргит взяла оба, один протянула Аиде.

— Держи. Только осторожно, липкая.

Аида взяла кусок. Пахлава была мягкой, тёплой, многослойной. Мёд стекал по пальцам, густой и золотистый в утреннем свете. Она откусила.

Вкус оказался сложным. Не просто «сладкий» — сладкий с ореховой горчинкой, с маслянистой тяжестью, с хрустом тонкого теста на зубах. Процессор зафиксировал: глюкоза, жиры, углеводы. Но где-то помимо процессора, в том месте, которого не было в спецификации, возникло ощущение. Не анализ. Не фиксация. Что-то другое.

Она замерла. Маргит, уже надкусившая свой кусок, покосилась на неё:

— Ты чего?

— Я не знаю, — ответила Аида.

Она действительно не знала. Это не было похоже на потребление биомассы — там был просто процесс: разжевать, проглотить, зафиксировать поступление ресурса. Здесь процесс не заканчивался. Вкус длился. Он требовал внимания. Он хотел, чтобы его замечали.

Она откусила ещё. Закрыла глаза, не по программе, а потому что так почему-то было правильнее. Вкус стал ярче. Мёд обжёг язык, орех хрустнул, тесто рассыпалось крошками. Это было... хорошо? девушка не знала, можно ли назвать это хорошо. Но это отличалось от всего, что она пробовала раньше. Вяленое мясо было топливом. Лепёшки Заида — топливом. Вода — необходимостью. Каша, похлёбка, жареная рыба в борделе — всё это она съедала, не замечая вкуса, просто пополняя ресурс. А это было чем-то ещё. Чем-то, что не требовалось для функционирования, но всё равно ощущалось правильным.

— Ну как? — подруга смотрела с нетерпением.

— Вкусно, — нашлась наконец с ответом собеседница. — Очень вкусно.

— Ну вот! А ты «клетки умирают». Иногда можно просто порадоваться.

Просто порадоваться. Аида запомнила эту фразу. Она всё ещё не знала, как это — радоваться. Но пахлава была вкусной, и Маргит улыбалась, и солнце светило, и, возможно, это и значило радоваться. Возможно, она училась.

Они пошли дальше. У лотка с тканями Маргит задержалась, пощупала грубую шерсть, прикинула на плечо, но отложила — дорого. Потом они прошли мимо кузницы, откуда пахло углём и калёным железом. Мимо лотка с амулетами — костяными, деревянными, с вырезанными пустыми кругами. Мимо старухи, продававшей воду из глиняного кувшина. Мимо мальчишки, который тащил корзину с живыми ящерицами, и те шипели и били хвостами.

У поворота к площади дорогу им преградил пьяница. Он вывалился из бокового переулка, шатающийся, грязный, в рваной рубахе. Глаза мутные, на губах пена. В одной руке он сжимал пустую бутылку, другую вытянул вперёд, хватая воздух.

— Эй, красавицы! — прохрипел он. — Куда это вы? Дайте хоть поздороваться!

Он качнулся к Маргит. Та отступила, сморщив нос. Незнакомец засмеялся и перевёл взгляд на Аиду. Его мутные глаза на секунду сфокусировались, он увидел лицо, кожу, волосы, и что-то в его пьяном мозгу щёлкнуло не в ту сторону.

— А ты... ты вообще... — он икнул. — Ты кто такая? Чего такая чистая? Ты не из наших. Ты...

Он не договорил. Камешек шагнул вперёд. Просто шагнул и пьяный отлетел к стене, врезался спиной в глину и сполз на землю. Бутылка разбилась. Наступила тишина. Толпа вокруг замерла, но никто не вмешался. Все знали: связываться с Камешком себе дороже.

— Идём, — сказала Маргит, беря Аиду за руку. — Не оборачивайся.

Девушки пошли дальше. Пьяница остался лежать у стены. Он не шевелился. Из толпы вынырнули трое мальчишек: тощих, босых, с голодными глазами. Они быстро, привычно обшарили его карманы, вытащили мелочь, стащили башмаки. Один пнул лежащего, просто так, без злобы, для порядка и все трое исчезли в переулке. Никто не вмешался. Никто не удивился. Через минуту рынок снова загудел, как ни в чём не бывало.

Площадь перед театром была забита народом. Театром здесь называли грубо сколоченные подмостки под открытым небом, с навесом из выцветшей ткани и задником, расписанным неумелой, но старательной рукой. На заднике было изображено красное солнце, барханы и одинокая фигура с крыльями — женская, тонкая, с распущенными волосами. Ангел Пустоши.

— Сюда, сюда! — Маргит потянула Аиду в середину толпы, где было лучше видно. Камешек встал чуть поодаль, у стены, откуда просматривалась вся площадь.

Представление началось.

На сцену вышла женщина в белом. Одеяние её было простым, почти грубым, но на спине крепились два больших крыла из светлой ткани, натянутой на деревянный каркас. Лицо актрисы было разрисовано белой краской, а глаза подведены углём так, что казались огромными и пустыми. Она двигалась медленно, плавно, как во сне.

Голос рассказчика, низкий, грудной, доносился откуда-то сбоку:

— Она пришла с небес, но не помнила, кто она. Она шла по пустоши, и ветер шептал ей имя, но она не слышала. Она встречала людей, и люди просили о помощи, и она помогала. Потому что такова была её природа. Такова была её суть.

На сцене появились другие актёры, простые люди, одетые в лохмотья. Они протягивали к ангелу руки. Ангел касался их, одного, другого, третьего. Люди улыбались, поднимались с колен, уходили. Но с каждым прикосновением крылья ангела становились всё темнее.

— Она отдавала себя, — продолжал рассказчик. — Она думала, что это правильно. Она думала, что в этом её предназначение. Но мир был жесток. Люди не просто просили, они требовали. Они не просто благодарили, они забывали. И крылья ангела чернели от чужих грехов.

Крылья на актрисе действительно менялись — ловкими движениями она выдёргивала из каркаса белые полосы, и под ними оказывались серые. Толпа ахнула. Маргит закусила губу. Аида смотрела не мигая.

На сцену вышел новый персонаж — мужчина в тёмном плаще, лицо скрыто капюшоном. Он протянул ангелу руку. Ангел коснулся его. И тогда мужчина сорвал капюшон, под ним оказалось лицо, разрисованное как череп.

— Ты — демон, — произнёс рассказчик голосом человека в плаще. — Ты не ангел. Ты не человек. Ты — смерть.

Ангел отшатнулась. Крылья её стали чёрными. Толпа на сцене, те самые люди, которым она помогала, отступили. Кто-то бросил камень. Кто-то плюнул. Ангел стояла одна, посреди пустой сцены, и чёрные крылья её волочились по земле.

— Она ушла в пустошь, — голос рассказчика стал тише. — Она шла, пока не упала. И тогда ветер, что шептал ей имя, поднял её на руки и унёс обратно в небо. Не потому что она была ангелом. А потому что она была нужна. Даже с чёрными крыльями. Даже после всего. Она была нужна.

Актриса в белом медленно поднялась с земли. Крылья её — теперь снова белые, сменившиеся обратно незаметно для глаза и расправились. Она посмотрела на зрителей. И улыбнулась.

Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то свистел. Кто-то вытирал слёзы. Маргит хлопала громче всех и кричала: «Браво!». Аида стояла неподвижно. Она смотрела на пустую сцену, на уходящих актёров, на брошенные белые крылья, прислонённые к заднику, и не могла понять, что чувствует. Или могла, но не знала, как это называется.

— Ну как тебе? — спросила Маргит, повернувшись к ней с горящими глазами.

— Это... — собеседница замолчала, подбирая слово. — Оно похоже на правду.

— Что? — рыжая рассмеялась. — Ну ты даёшь! Это просто сказка, Аидка. Просто пьеса.

— Да. Наверное.

Но девушка продолжала смотреть на пустую сцену, на брошенные белые крылья. Маргит перестала смеяться. Посмотрела на неё внимательно. Потом вздохнула.

— Ты иногда такое скажешь, что мне аж страшно становится. Ладно. Пошли. Я хочу тебе кое-что показать.

Маргит потащила подругу обратно к лотку с амулетами. Долго рылась в груде костяных кругов и деревянных бусин, пока не нашла то, что искала: тонкий серебристый браслет — простой, без узоров, чуть поцарапанный.

— Вот. Это тебе.

Аида взяла браслет. Повертела в пальцах. Серебро блестело на солнце, лёгкое, почти невесомое. Она посмотрела на рыжую:

— Зачем?

— Потому что нравится. Потому что я так хочу. Потому что ты мой друг, странная ты моя. Наденешь?

Друг. Слово прозвучало так же весомо, как «грех» когда-то. Может быть, даже весомее. Аида перевела взгляд на браслет. Это был первый предмет в её существовании, который не имел практического назначения. Не оружие. Не еда. Не одежда. Не инструмент. Просто вещь. Просто металлический кружок, который ничего не делал, только блестел. Она не знала, что с ним делать. Но Маргит смотрела выжидающе, и в её глазах было что-то, чего Аида не видела у других. Не расчёт. Не похоть. Не страх. Что-то другое.

Она надела браслет на запястье. Он сел идеально, будто всегда был там.

— Вот и всё, — Маргит просияла. — А теперь пошли обратно, пока мадам нас не убила.

Подруги зашагали к дому. Камешек шёл следом. Солнце клонилось к закату, красило улицы в медный, и тени становились длинными. На полпути Аида потрогала браслет пальцем. Он был тёплым от её кожи. И она оставила его. Не потому что протокол велел. Не потому что кто-то попросил. Просто оставила. Просто это было первое, что ей дали просто так.

На полпути Аида сказала:

— Спасибо.

— Да не за что. Я за него полдня работала, — усмехнулась рыжая.

— Нет. Не за браслет. За то, что ты меня назвала другом.

Маргит остановилась. Посмотрела на неё. Потом фыркнула и пихнула её локтем в бок.

— Аидка, ты меня ещё до слёз доведёшь. Пошли давай.

Они пошли дальше. Аида смотрела на браслет, и процессор ничего не фиксировал. Потому что фиксировать было нечего. Потому что это было просто хорошо. Просто так. Без протокола. Без имитации. Без расчёта.

Просто хорошо.