Эпизод 2: Аида

Она шла. Пустошь лежала вокруг, всё та же, рыжая, серая, бесконечная. Редкие кусты, как скрюченные пальцы мертвецов, цеплялись за всё, до чего могли дотянуться. Воздух дрожал над песком, размывая очертания дальних барханов. Небо выцвело до белёсости, как старая ткань, слишком долго пролежавшая на солнце. Солнце висело низко и казалось не круглым, а чуть сплюснутым, словно распухшим. Красноватый оттенок заливал пустошь, делая тени длинными и зыбкими.

Халат хлопал на ветру. Босые ступни утопали в песке. Он набивался между пальцами и осыпался с каждым шагом. Волосы лезли в лицо, и она машинально убирала их за ухо. Тело знало этот жест.

Остовы машин попадались часто. Одни торчали из песка рёбрами, другие лежали на боку, как мёртвые животные. Она подходила к некоторым, трогала. Металл крошился. Внутри ничего. Только песок и время. Возле одного, особенно крупного, что-то вроде танка на шести лапах, перевёрнутого на бок, она остановилась. Достала из сумки полоску вяленого мяса.

Повертела в пальцах. Понюхала. Запах резкий, солёный. В банках памяти хранилось: люди едят. Она должна имитировать. Зубы сомкнулись на жёстком волокне. Жевала — медленно, анализируя вкус, текстуру, процесс глотания. Внутри мягко щёлкнуло, пищеварительная система приняла органику. Позже материал будет переработан. Процедуру она запомнила. Люди едят. Она будет есть.

Глоток воды из фляги. Тёплая, отдаёт железом. Завинтила крышку и пошла дальше.

У камня, возле которого путница задержалась поправить сползающий с плеча ремень сумки, что-то шевельнулось. Длинное, серо-жёлтое, с треугольной головой. Чешуя переливалась в скудном свете, мускулы перекатывались под кожей. Раздвоенный язык мелькнул в воздухе. Живое существо. Она присела на корточки и протянула руку.

Змея бросилась первой. Острые зубы нацелились в запястье. Пальцы сомкнулись на голове крепко, но не ломая. Она подняла её на уровень глаз. Та извивалась, хлестала хвостом. Опасность идентифицирована. Угроза жизни минимальна. Приоритет уничтожения отсутствует.

Путница размахнулась и откинула змею далеко в песок. Проводила взглядом, как та зарывается и исчезает. Встала. Пошла дальше.

К исходу второго дня пути она вышла к дороге. Наезженная колея в песке, редкие указатели из ржавого металла. Дорога означала движение. Движение означало людей. Путница вновь поправила сумку на плече и зашагала вдоль колеи.

Солнце медленно сползало к горизонту, красило пустошь в багровый, и где-то позади послышался скрип. Сперва далёкий, едва различимый, потом ближе. Облако пыли поднималось над дорогой. Телега: старая, деревянная, с навесом из выцветшей ткани. Тощее животное, помесь вола и ящерицы, лениво переставляло ноги. На козлах сидел человек: лет за семьдесят, кожа дублёная, в складках, глаза выцветшие, но цепкие, одет в мешковину и кожу, на голове широкополая шляпа.

— Тпру!

Животное остановилось. Возница прищурился.

— Вечер добрый девушка, а ты чего босая-то?

Она посмотрела на свои ноги. Потом на него.

— Нет обуви.

— Вижу, что нет, — старик утёр нос ихмыкнул. — До города топаешь?

— Да.

— Ну садись, подвезу. Негоже босой идти. Камни пойдут скоро, ступни поранишь.

Путница забралась на телегу. Караванщик цокнул языком, и ящерица тронулась. Телега поскрипывала. Солнце садилось.

— Меня Заидом кличут, — сказал он, покосившись на попутчицу. — А тебя как?

Она открыла рот и замерла. Вопрос был простым, но внутри что-то дрогнуло. Имя? У неё было имя? Четыре буквы на металлической табличке — A.I.D.A. Процессор подал их мгновенно, как делал всегда, когда требовались данные: без пояснений, без контекста, просто строка. Но между строкой и ответом возник зазор.

А-И-Д-А. Обозначение. Маркировка на корпусе боевой единицы. Серийный номер. Она проговорила буквы про себя и поняла, что это неправильно. Не потому что протокол запрещал называть своё обозначение посторонним, протокол как раз молчал. Потому что внутри, в том месте, которого не было в спецификации, она уже знала: серийный номер не может быть именем. А имя у неё было. Она сама его выбрала. Ещё там, в бункере, когда провела пальцами по углублениям в металле и прочитала эти четыре буквы не как маркировку, а как звук. Как слово. Как своё.

Вся эта работа заняла меньше секунды.

— Аида, — сказала девушка.

Звук собственного имени, произнесённый вслух, показался странно твёрдым. Не чужим. Не заёмным, как движения тела при пробуждении. Твёрдым, как будто слово встало на место, которое ждало его с самого начала.

— Аида, — задумчиво повторил Заид. — Красивое имя. Не местное. Откуда ты?

Она не ответила. Всё ещё слушала, как затихает в воздухе её собственный голос.

Пауза. Внутри сработал пакет данных целый и неповреждённый. База должна быть засекречена. Местоположение базы не разглашается. Обстоятельства выхода с базы только по необходимости.

— Я не помню, — ответила Аида.

Правда и неправда одновременно. Старик покосился на неё, но развивать не стал.

— Бывает. Под бурю попала? Многие память теряют. И кожу. И волосы. А ты вон какая... — собеседник осёкся и отвёл взгляд. — А чем занимаешься-то? Что умеешь?

Путница задумалась, по-настоящему задумалась о себе. Убивать. Доставлять удовольствие. Идти. Смотреть. Анализировать. Есть вяленое мясо. Пить воду. Перехватывать змей.

— Я могу помогать, — сказала собеседница наконец.

Слово вырвалось само и легло ровно в центр её существа. Протокол помощи. Основа основ. Если она что и умеет так это помогать.

Заид издал неопределённый звук, не то смешок, не то кряхтенье.

— Помогать? Хорошее дело. Только за помощь у нас не платят. Платят за работу.

— За работу, — повторила Аида.

— Ну да. Носильщиком, швеёй, уборщицей... Хотя, — старик снова покосился на неё. — С такой-то внешностью...

Возница осёкся во второй раз. Замолчал, глядя на дорогу. Аида не подтолкнула его продолжать разговор. Телега катилась дальше.

Ночь настигла их в пути. Заид свернул с дороги, развёл костёр, умело и быстро. Достал лепёшки. Одну протянул спутнице. Аида взяла. Ела так же методично, как мясо. Возница смотрел на неё поверх огня и молчал.

Путница легла на песок у телеги. Закрыла глаза, выровняла дыхание, замедлила процессы. Имитация сна. Прошло время. Она не считала, сколько. Где-то между часом и двумя ночи. Колебание воздуха. Тепловой след. Заид сидел рядом.

Аида открыла глаза.

Старик сидел в полуметре от неё, скрестив ноги, и просто смотрел. При свете угасающего костра его лицо казалось вырезанным из старого дерева — все трещины, все морщины, все годы.

— Прости, — проговорил он тихо. — Эх... жаль, годы уже не те.

Девушка смотрела на него. Молчала.

— Тело у тебя... прямо сок, — Заид покачал головой, не отводя глаз. — А я немощен уже. Хотел хоть полюбоваться. Ты не бойся. Я тебя не трону. Годы не те.

В его голосе не было угрозы. Не было похоти, только сожаление. Огромное, спокойное, почти величавое в своей беспомощности. Он смотрел на неё ещё немного, потом вздохнул и отвёл взгляд.

— Если нужна будет лёгкая работа... Сходи к мадам Илоне. В её заведении ты явно сможешь многим помочь.

Слово «помочь» мягко звякнуло где-то в глубине, но без активации протокола. Это был не приказ. Не просьба. Совет.

— Мадам Илона, — повторила Аида.

— Да. Её дом на восточной окраине, с красным фонарём. Не ошибёшься. — Заид поднялся, кряхтя. — Спи. Завтра к полудню будем в городе.

Он отошёл к телеге. Девушка снова закрыла глаза, но теперь знала, куда идти. Маршрут проложен. В городе её ждёт работа. Та, что помогает.

Утро наступило быстро. Солнце ещё только показалось над барханами, а Заид уже запрягал своё тощее животное. Аида проснулась раньше, имитация сна отключилась, едва первые лучи коснулись горизонта. Они выдвинулись в путь без долгих сборов.

Телега катилась сквозь утро.

Солнце поднялось над барханами и висело теперь сбоку — красноватое, раздутое, заливающее пустошь медным светом. Воздух дрожал от жары. Песок сменился каменистой равниной, и колёса телеги застучали по утрамбованной колее.

Заид правил молча, лишь изредка цокал языком, подгоняя ящерицу. Аида сидела рядом, положив сумку на колени. Халат расползся по швам ещё сильнее, старая ткань не выдерживала дороги. Грудь почти не была прикрыта, и всякий раз, когда телегу встряхивало на камнях, ткань сползала с плеча. Она этого не замечала. Смотрела вперёд, на дорогу, на горизонт, на мир, который становился всё более населённым: попадались другие телеги, одинокие путники, остовы хижин, полузасыпанные песком.

— Ну и погодка, — проворчал Заид, заполняя тишину. — Третий день без ветра. Это плохо. Без ветра песок не движется, а без движения он мёртвый. Как кровь без сердца.

Аида перевела взгляд на него.

— У песка нет крови.

Старик моргнул. Хмыкнул.

— Ну, это я так, к слову. Красиво говорю. Ты, Аида, всё понимаешь буквально?

— Я понимаю слова.

— Ага, — он снова покосился на неё, на плечо, на грудь, и поспешно отвёл взгляд. — Слова — это хорошо. Не все их понимают. Некоторые только рычат и стреляют.

Она не ответила. Смотрела на горизонт.

— А я вот всегда говорил: язык — это то, что делает нас людьми, — продолжал возница. — Без языка мы звери. Без языка мы... эх...

Он замолчал, не закончив. Спутница не спросила, что старик хотел сказать.

Впереди уже виднелись очертания города: низкие глинобитные стены, мачты ветряных насосов, дым от печей. Заид вдруг натянул поводья. Животное остановилось.

— Почему мы остановились? — спросила Аида.

Караванщик помолчал. Потом повернулся к ней всем телом, и взгляд на этот раз не отводил.

— Прости, — сказал он, голос звучал иначе, глубже, с хрипотцой. — Просто ты... своими... — Он осёкся и махнул рукой в сторону её груди. — Светишь так, что я прям духом молодею. Можно потрогать хоть? Небольшая благодарность за помощь.

Девушка смотрела на него ровно. Протокол помощи не активировался — слово «благодарность» не было командой. Но внутри выстроилась логическая цепь: Заид помог ей. Он везёт её в город. Люди благодарят за помощь. Благодарность — это нормально. Это правильно.

— Хорошо, — сказала она. — Если это поможет, можно.

Заид шумно выдохнул. Протянул руку и коснулся её груди. Пальцы у него были сухие, шершавые, узловатые, но прикосновение вышло удивительно бережным. Он не сжимал, не хватал — гладил, как гладят дорогую ткань или старую книгу. Дышал часто, но старался дышать тихо.

— Вот же ж... — прошептал он. — Я уж и забыл, какая она бывает... кожа... мягкая... как масло... как шёлк... Вот же ж...

Внутри Аиды мягко включилась подпрограмма С/Б. Она не заметила перехода. Просто тело само немного развернулось, открывая доступ, приглашая. Плечи ушли назад. Спина выгнулась ровно настолько, чтобы грудь легла в ладонь удобнее. Губы приоткрылись. Дыхание стало чуть глубже, с лёгкой придыханкой. Она не контролировала это — тело знало, как вести себя с тем, кто хочет прикоснуться.

Заид заметил перемену. Пальцы стали смелее. Прикосновения — настойчивее.

— Какая же ты... — он скользнул второй рукой под халат, провёл по талии. — Тёплая... настоящая... не мираж...

Аида имитировала вздох. Тело выгнулось навстречу. Заид застонал сквозь зубы. Пальцы сжались сильнее, почти до боли, но боль не приходила. Аида наблюдала за происходящим отстранённо, как за чужой сценой. Её тело делало всё само: ритм дыхания, расширенные зрачки, приоткрытые губы, тихий стон, прозвучавший ровно в тот момент, когда это было уместно. Имитация удовольствия. Безупречная.

Заид отстранился. Дышал тяжело, утирал лоб.

— Да... стар, но руки помнят, — он довольно усмехнулся, но с грустинкой. — А ты просто чудо, ангелочек посреди этого вымершего мира.

Ангелочек. Производное от «ангел». Слово мягко щёлкнуло в её процессоре, соединяясь с тем, что сказал умирающий, и с активацией С/Б. Она не знала, кто такие ангелы. Но если второй человек за короткое время называет её так — наверное, она и есть ангел. Логично.

— Да, — кивнула девушка — Наверное.

Заид хмыкнул, не поняв. Ему и не нужно было понимать. Он взял поводья.

— Поехали. Скоро город. Ты вот что... прикройся получше. Неприлично так.

Аида запахнула халат, насколько позволяла ткань. Получилось не очень. Но Заид больше не смотрел.

Город назывался Аль-Муджаф. Так было написано на указателе у ворот — по-арабски и по-английски. Стены из глины и битого камня, над ними — мачты с ветряками, флюгера, полотнища ткани, защищающие улицы от солнца. Ворота были открыты, но у входа стояли трое. Охранники. У одного на поясе — револьвер. У второго за спиной — винтовка с продольно-скользящим затвором. У третьего — дубина с гвоздями и длинный нож на бедре.

Аида отметила оружие мгновенно: каждую единицу, её калибр, состояние, расстояние. Информация легла ровным слоем поверх сознания и замерла в ожидании.

— Заид! — окликнул тот, что был с дубиной. — Ты кого притащил?

— Племянница моя, — старик широко улыбнулся. — Троюродная. Родители померли, вот хочу пристроить.

— Ага, как же. Племянница, — охранник подошёл ближе.

Он был крупным, лысеющим, с красным лицом и маслянистыми глазами. От него пахло потом и луком.

— Ты, Заид, брехло старое. Никогда у тебя не было племянниц.

— Мало ли чего не было. Теперь есть, — возразил возница.

Стражник обошёл телегу и остановился напротив Аиды.

— Эй. Как звать?

Она подняла на него глаза.

— Аида.

— Аида, — хмыкнул мужчина. — Откуда?

— Я не помню.

— Не помнишь? — верзила наклонился ближе. — А что помнишь?

— Я могу помогать, — ровным голосом ответила девушка.

Охранник уставился на неё. Потом перевёл взгляд на Заида.

— Слабоумная, — пояснил старик доверительно. — Голова плохая совсем. К мадам Илоне хочу пристроить. А остальное… — он сделал жест в сторону Аиды. — …видишь, в порядке.

Стражник снова посмотрел на неё. Медленно, оценивающе — от босых ног до спутанных волос. Он протянул руку и провёл ладонью по её бедру. Грубая кожа, грязные ногти. Аида не шелохнулась. Тогда верзила отвёл край халата и заглянул между ног. Розовая синтетическая плоть, влажная, безупречная. Дыхание охранника стало тяжелее. Он задержал взгляд на секунду, две, три. Аида не отодвинулась. Не изменилась в лице.

— Ладно, — выдавил он, отступая. — Проезжайте.

Заид дёрнул поводья. Телега тронулась. Но стражник шагнул следом и положил руку на борт.

— Эй, малышка. Как освоишься, обязательно поможешь мне с этим. — Он указал на свой пах. Штаны оттопыривались.

Аида посмотрела на его пах. Потом на лицо. Помочь — это слово она знала.

— Помогу, — сказала путница и начала вставать с телеги, потому что тело уже готовилось: поднималось плавно, бедро уходило в сторону, рука тянулась к его ремню.

— Аидочка! — Заид схватил её за плечо и усадил обратно. — Конечно поможешь, но позже. Когда заплатит.

Девушка замерла. Помочь — хорошо, но Заид сказал «позже» и она остановилась. Почему? Просьба была. Желание помочь тоже. Но тело слушалось не её. Что-то внутри приняло слова старика как команду, хотя она не понимала, как это работает. Она села обратно. Руки легли на колени.

Охранник загоготал.

— Вот это я понимаю! Слабоумная, а своё дело знает! Давай, Заид, вези её Илоне. Я зайду вечерком.

Телега проехала ворота. Город открылся: узкие улочки, глинобитные дома, люди, прячущиеся в тени. Запахи: пот, жареное мясо, пряности, гнилые фрукты, моча. Аида впитывала всё: звуки, цвета, лица. Не анализировала, просто запоминала.

Заид остановил телегу у трёхэтажного здания на восточной окраине. Над дверью покачивался красный фонарь из мутного стекла. Изнутри доносилась музыка — струнная, протяжная. Старик слез с козел, помог Аиде спуститься. Она ступила босыми ногами на горячую каменную мостовую.

— Пошли, — сказал он.

Внутри было сумрачно и пахло сладким дымом: тяжёлым, пряным, с горьковатой ноткой пережжённого сахара. Дым висел слоями: у пола гуще, под потолком реже, и в этом мареве движения казались замедленными, а голоса — приглушёнными, будто доносились из-под воды. Низкий зал тонул в подушках — они лежали всюду: на полу, вдоль стен, на низких деревянных помостах, заменявших мебель. Ткани были тёмными, вытертыми до блеска в тех местах, где их касались чаще всего. Занавески из бус отделяли зал от боковых комнат, и бусы: стеклянные, костяные, деревянные тихо перезвякивали на сквозняке, хотя никакого сквозняка не было.

У стены, на грубо сколоченном столике, горела масляная лампа, и пламя в ней вздрагивало в такт шагам. Пахло не только дымом: ещё потом, кислым вином, маслом для волос и чем-то мускусным, животным, что сочилось из самих стен. Лестница наверх уходила в темноту, и оттуда, сверху, доносился смех: низкий, женский, прерывистый. Не весёлый, а какой-то механический, как будто его включали и выключали по необходимости.

Из-за занавески вышла женщина.

Мадам Илона была крупной — не толстой, а именно крупной, с широкими плечами и мощным бюстом. Кожа смуглая, с оливковым отливом. Лицо властное, с резкими чертами, но не злое. Глаза умные, цепкие, всё подмечающие. Она окинула взглядом Заида, потом Аиду, и уголки её губ дрогнули.

— Заид. Опять притащил что-то.

— Мадам Илона, — старик поклонился. — Вот, девочка тебе новая. Глупенькая немножко, — он постучал пальцем по виску. — Но зато какая. Ты глянь.

Илона подошла ближе. Обвела Аиду взглядом, профессиональным, оценивающим. Обошла кругом. Остановилась. Помолчала.

— Имя?

Девушка молчала, не понимая, что вопрос адресован ей. Заид подтолкнул её локтем.

— Аида, — ответила она.

— Аида, — повторила хозяйка. — Красивое. Откуда?

— Я не помню.

Илона перевела взгляд на Заида. Тот развёл руками — мол, я же говорил.

— Ты хочешь здесь работать? — спросила мадам, снова обращаясь к Аиде.

— Я хочу помогать.

Илона приподняла бровь.

— Помогать? — она усмехнулась. — Ну, здесь ты сможешь многим помочь. Очень многим, — женщина повернулась к Заиду. — Сколько?

— Двадцать динаров, — назвал он свою цену.

— Десять, — фыркнула собеседница.

— Пятнадцать.

— Двенадцать. И ты исчезнешь.

— Двенадцать, — согласился старик.

Пока они торговались, Аида смотрела по сторонам. Красные фонари, занавески из бус, запахи, музыка. Женщины, проходящие мимо: полуголые, с крашеными лицами. Мужчины на подушках. Смех. Стоны сверху. Она не знала, что это за место, но чувствовала: здесь помогают. Многим. Часто.

Илона отсчитала монеты. Заид ссыпал их в кошель и повернулся к Аиде.

— Ну, бывай, ангелочек. Спасибо за компанию.

Он пошёл к выходу, но у двери задержался. Обернулся, открыл рот — будто хотел что-то сказать. Не сказал. Махнул рукой и вышел.

Илона подошла к Аиде вплотную. Помолчала. Потом взяла её за подбородок и повернула лицом к свету.

— Значит, помогать хочешь, — произнесла она. — Это хорошо. У меня как раз есть, кому помочь.