Глава 3. Ближний круг

На четвёртые сутки после катастрофы Мара Джейд проснулась с мыслью, что вселенная стала меньше. Это было странное, иррациональное ощущение — не физическое, а скорее экзистенциальное. Раньше, когда она стояла на мостике «Авроры» и смотрела в иллюминатор, то видела бесконечность. Звёзды, туманности, спиральные рукава далёких галактик — всё это обещало простор, движение, свободу. Вселенная была огромной, и где-то в этой огромности, за миллиардами километров пустоты, находился их новый дом. Теперь же реальность сжалась до размеров чёрного диска, висящего в центре панорамного окна. Мир стал конечным. Измеримым. Обречённым.

Дыра росла в иллюминаторе — идеально круглый, абсолютно чёрный зрачок, окружённый радужным ореолом аккреционного диска. С каждым днём она становилась чуть больше. Совсем чуть-чуть — на миллиметры, незаметные невооружённому глазу, но приборы фиксировали рост с безжалостной точностью, и каждая новая сводка напоминала: время уходит. Бездна приближается. Обратного пути нет.

Норвежка стояла перед зеркалом в своей каюте и впервые за четверо суток внимательно посмотрела на себя — не мельком, не вполглаза, а по-настоящему. Из отражения на неё глядела женщина, которую она не сразу узнала. Пепельно-светлые волосы, обычно собранные в тугой узел, сейчас висели спутанными прядями, руки так и не дошли привести их в порядок. Серые глаза покраснели и запали, под ними залегли тёмные круги, следствие бессонных ночей и бесконечного потока адреналина. Черты лица заострились, скулы выступили резче, чем обычно. Джейд всегда была скорее жилистой, чем худой — двенадцать лет службы не оставляли места для лишнего веса, но сейчас она выглядела так, будто потеряла килограмм пять за последние дни. А может, так оно и было. она не помнила, когда в последний раз нормально ела.

— Ну и видок, — пробормотала Мара своему отражению и плеснула в лицо холодной водой из умывальника.

Вода пахла металлом и фильтрами — рециркулированная, безжизненная, но это была вода, и женщина была благодарна ей. Затем собрала волосы в тугой хвост — не узел, это подождёт до лучших времён, но хотя бы хвост. Надела чистый комбинезон — серый, стандартный, с нашивкой «Аврора» на груди и знаками различия старшего помощника на воротнике. Замерла, глядя на серебристые шевроны. Знаки старшего помощника капитана, не капитана. Джейд до сих пор не сменила их и дело было не в бюрократической формальности. Сменить шевроны означало признать, что Торрес мёртв окончательно и бесповоротно, что она — капитан. Что это её корабль, её команда, её ответственность.

Мара не была готова. Пока.

Над койкой висела голографическая репродукция «Звёздной ночи» Ван Гога — подарок сестры, оставшийся на Земле. На полке стояла настоящая, не реплицированная книга — бумажный томик древнескандинавских саг на старонорвежском, переданный бабушкой. Исполняющая обязанности капитана не открывала его уже несколько лет, но само присутствие книги успокаивало — как якорь, связывающий её с чем-то настоящим, не цифровым, не синтетическим.

На столе лежал планшет Торреса. Она забрала его с мостика в тот первый час, пока тело капитана ещё находилось в кресле. Не из сентиментальности — из практичности. В планшете могли быть данные, расчёты, заметки — всё, что Элиас успел сделать перед смертью. Мара сказала себе, что это важно для миссии, но была и другая причина та, которую она не проговаривала даже мысленно. Та, от которой перехватывало дыхание при каждой попытке взять планшет в руки.

Женщина хотела понять. Понять, что происходило в голове человека, которого знала двенадцать лет, в последние часы его жизни. Понять, почему он сдался. Понять, было ли его решение мгновенным импульсом или холодным расчётом. И, самое главное, понять, не ждёт ли её саму та же судьба, не придёт ли и она однажды к тому же выводу.

Планшет лежал на столе, и каждый раз, проходя мимо, норвежка чувствовала его присутствие — немой укор, вопрос без ответа, чёрный экран, скрывающий чужие тайны. Джейд пока не включала его. Не могла заставить себя увидеть файлы Элиаса, его записи, его голос, но он был там. Ждал.

Мара вышла из каюты и направилась в гидропонный сад — единственное место на корабле, где ещё можно было дышать полной грудью. Гидропонный сад «Авроры» располагался на третьей палубе и занимал пространство размером с теннисный корт. Высокие, в два человеческих роста стеллажи с растениями тянулись ровными рядами, источая запах влажной земли и хлорофилла. Здесь выращивали овощи: помидоры, огурцы, салат, перец, бобовые культуры. Здесь цвели цветы — небольшая секция, выделенная по личной просьбе психологов миссии ещё на Земле. Считалось, что вид живых растений снижает уровень стресса у экипажа. Сейчас эта теория проходила самую суровую проверку в истории космонавтики.

Запах был настолько настоящим, настолько земным, что у женщины на мгновение перехватило дыхание. Она вспомнила лето в Норвегии — белые ночи над фьордами, когда солнце едва касается горизонта и снова поднимается, запах морской соли и нагретой хвои, крики чаек над водой. Настоящая Земля. Не та, мёртвая, покинутая, оставшаяся в миллионах парсеков позади. А та, из воспоминаний, из снов, из детства, которое никогда не повторится.

Женщина тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время для ностальгии.

В саду уже были люди. Лиам стоял у стеллажа с помидорами и что-то обсуждал с Анникой. Точнее — обсуждал инженер, оживлённо жестикулируя и едва не задевая рукой свисающие стебли, а девушка молча кивала, одновременно просматривая что-то на своём планшете. При виде этой сцены помощница капитана почувствовала что-то похожее на умиление — странное, почти неуместное чувство в сложившихся обстоятельствах.

— Капитан! — окликнул её Чен и тут же поправился. — То есть Мара. Ты как раз вовремя.

— Что у вас? – спросила она походя.

— У нас проблема и одновременно возможность, — он повернул к ней голографический экран своего планшета. — Мы с Анникой провели полную диагностику двигателей. Маршевые в порядке на удивление, учитывая гравитационные нагрузки. Но маневровые... — Чен покачал головой. — Три из восьми на грани отказа. Они не рассчитаны на такое поле.

— Мы можем их заменить?

— В том-то и дело, что да. У нас есть запасные комплекты в трюме, но чтобы их установить, нужно выйти в открытый космос, — инженер потёр подбородок. — А это...

— А это рискованно, — закончила за него финка, не поднимая глаз от планшета. — Гравитационное поле нестабильно. Любой выход за борт, потенциальная угроза. Гравитационные колебания вблизи корабля слишком непредсказуемы — трос может натянуться до предела и лопнуть, или нас отбросит от корпуса.

Исполняющая обязанности капитана задумалась, машинально проведя пальцами по ближайшему стеблю помидора. Выход в открытый космос вблизи чёрной дыры звучал как самоубийственная авантюра, но без маневровых двигателей они не смогут осуществить задуманное. Замкнутый круг, из которого не было выхода.

— Сколько времени займёт замена одного двигателя?

— Четыре часа двенадцать минут, — ответила Анника, сверившись с планшетом. — Это при идеальных условиях. Демонтаж старого, установка нового, полная проверка систем. Меньше никак, даже если работать без перерыва.

— А окно стабильности?

— Четыре часа двадцать семь минут, — раздался голос от двери, София вошла в сад, держа в руках планшет с уже развёрнутой голограммой. — Я пересчитала цикл более тщательно. Пиковое ослабление гравитации длится именно столько. У вас будет запас всего в пятнадцать минут.

В саду повисла тишина, нарушаемая только тихим гулом гидропонных насосов и далёким рокотом реактора.

— Пятнадцать минут, — медленно повторила Мара. — Это очень мало.

— Это достаточно, — твёрдо сказала Вейкко. — Если не случится ничего непредвиденного.

— А в космосе всегда случается что-то непредвиденное, — мрачно добавила гречанка и поправила выбившуюся прядь волос.

Лиам, который всё это время молча переводил взгляд с одного лица на другое, вдруг широко улыбнулся. Той самой улыбкой, которая одновременно раздражала и обнадёживала, как солнечный луч в пасмурный день.

— Значит, просто сделаем всё быстро, — сказал он и хлопнул ладонью по стеллажу. — Один двигатель за выход. Три выхода — три окна. Это займёт больше времени, но зато мы не рискуем по-глупому. И вообще, когда это нас останавливали дурацкие риски?

— Три окна, — задумчиво произнесла норвежка. — Это почти девять месяцев с учётом циклов. Мы успеем до манёвра?

— Должны успеть, — ответила София. — Первый выход в ближайшее окно. Второй через восемьдесят семь дней. Третий также через восемьдесят семь. С запасом по времени. Если, конечно, их не убьёт в процессе.

— Обнадёживает, — пробормотал Лиам.

Джейд перевела взгляд на голограмму, которую всё ещё держал инженер. Три двигателя. Три выхода. Три окна по четыре часа двадцать семь минут. Каждый раз риск, холодный металл под пальцами и бездна под ногами. Каждый раз пятнадцать минут форы, которые могут испариться в любой момент, но выбора не было. Им всем нужен был этот манёвр, как утопающему нужен глоток воздуха.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Один выход — один двигатель. Готовьтесь к первому. София — предоставь мне полный профиль гравитационных колебаний на ближайшее окно. Я хочу знать каждый скачок, каждый всплеск. Если риск превысит допустимый — выход отменяем.

— Есть, — кивнула Камара.

— И ещё, — добавила Мара, глядя на Лиама и Аннику. — Никакого героизма. Если что-то пойдёт не так, вы немедленно возвращаетесь. Двигатели можно заменить в следующее окно, а вот вас нельзя. Приказ понятен?

— Принято, капитан, — ответил Чен, и на этот раз в его голосе не было ни тени шутки.

Конференц-зал снова превратился в оперативный штаб, хотя с прошлого раза в нём мало что изменилось — голограммы, графики, цветные линии траекторий, испещрившие всё пространство над столом. София развернула трёхмерную модель системы «Аврора — чёрная дыра» — впечатляющее зрелище, от которого захватывало дух даже у тех, кто видел его не в первый раз. В центре пульсировал тёмно-фиолетовый шар горизонта событий, вокруг него вращалось раскалённое кольцо аккреционного диска, а на периферии, медленно смещаясь по спирали, висела крошечная точка — их корабль. Бусинка на нитке, падающая в пропасть.

— Это модель текущей ситуации, — пояснила навигатор, выделяя траекторию красной пунктирной линией. — Мы движемся по сужающейся спирали. Примерно через девять лет и одиннадцать месяцев — плюс-минус пара недель — достигнем горизонта событий. Что произойдёт потом... — она сделала паузу, обвела взглядом собравшихся, — никто не знает. Физика за горизонтом — чистая теория. Там заканчивается всё, что мы понимаем о вселенной.

— Но мы не собираемся это проверять, — твёрдо сказала Мара.

— Не собираемся, — гречанка кивнула и переключилa модель, вызвав новое изображение. — Теперь цикл. Я назвала его «окном Джейд». Мара, не смотри на меня так. У каждого окна должен быть тот, в честь кого оно работает

— Я не...

— Окно Джейд, — повторила София, и в голосе её впервые за всё время прозвучало что-то почти человеческое не цифры, не формулы, а что-то живое. — Каждые восемьдесят семь дней и семь часов гравитационное поле дыры ослабевает примерно на шесть целых восемь десятых процента. Это происходит из-за неравномерности аккреционного диска — он вращается не идеально, и когда плотные сгустки материи уходят за горизонт, общая масса, влияющая на нас, немного снижается. На очень короткое время — около четырёх часов двадцати семи минут — гравитация падает до уровня, при котором маршевые двигатели могут работать. Всего четыре с половиной часа, но это наш шанс.

— Четыре с половиной часа, — задумчиво произнёс Карим, сидевший в углу с медицинским планшетом. — Это больше, чем я ожидал, если честно.

— Это и много, и мало одновременно, — ответила Камара. — Для замены одного двигателя достаточно, у ребят будет почти пятнадцать минут запаса. А вот для полноценного манёвра... — она покачала головой, и свет голограммы отразился в её тёмных глазах. — Мара, ты же понимаешь, что за четыре с половиной часа мы не выйдем на стабильную орбиту? Это только первый шаг. Нам нужно будет использовать каждое окно на протяжении нескольких циклов — возможно, нескольких лет, — чтобы постепенно корректировать траекторию. Маленькими шагами. По крупицам.

— Понимаю, — кивнула Джейд. — Но первый шаг, самый важный. Если мы не сделаем его, остальные не понадобятся.

— Верно, — София вывела на экран столбцы цифр — длинные, подробные расчёты, от которых рябило в глазах. — Я построила двадцать семь моделей. Шансы на успех первого корректирующего манёвра колеблются от двадцати восьми до тридцати двух процентов в зависимости от гравитационных условий в момент окна. Это без учёта возможных отказов оборудования и человеческого фактора.

— Тридцать два процента, — медленно повторил Джаспер, который всё это время сидел молча, крутя в пальцах свой серебристый кулон. — В покере, София, я блефовал с парой двоек против фулл-хауса и выигрывал. Тридцать два процента по сравнению с этим просто подарок

— Это не покер, связист, — отрезала она, но в голосе её промелькнуло что-то похожее на симпатию.