Глава 2. Команда

Мара не спала трое суток. Это не было чем-то из ряда вон выходящим — за двенадцать лет службы ей случалось выдерживать и более долгие вахты, особенно в первые годы на «Копье», когда они патрулировали пояс Койпера и каждая смена могла обернуться столкновением с пиратами или нестабилизированными астероидами. Но тогда рядом был Торрес. Тогда была цель — служба, долг, миссия. Тогда чёрная дыра не висела в иллюминаторе, как молчаливый приговор, как зрачок хищника, который не моргает.

Теперь она сидела в своей каюте — маленькой, четыре на пять метров, стандартная ячейка для старшего офицерского состава, — и смотрела на голографический экран планшета. Пальцы норвежки машинально скользили по сенсору, увеличивая то один фрагмент, то другой. На трёхмерной модели медленно вращалась «Аврора» — вытянутый цилиндр центрального модуля, четыре грузовых лепестка с криокапсулами, похожие на гигантские соты, маршевые двигатели на корме, маневровые — по периметру. Двести тысяч спящих душ. Двадцать четыре бодрствующих. Двадцать три, мысленно поправила она себя. Двадцать три, если не считать мёртвого капитана.

Джейд провела пальцем по экрану, увеличивая масштаб. Грузовой отсек «Альфа»: восемьдесят тысяч капсул — семьи с детьми, отобранные по генетическому разнообразию, специалисты по терраформированию, биологи, инженеры-строители, все, кто должен был возвести первый город на новой планете. «Бета»: ещё семьдесят тысяч — учёные, врачи, учителя, инженеры, специалисты, которые должны были строить и развивать новый мир. «Гамма»: пятьдесят тысяч — в основном квалифицированные рабочие и техники, руки, которые построят этот мир. «Дельта»: резерв, генетический банк, образцы флоры и фауны Земли — всё, что осталось от планеты, которой больше нет. Все они спали. Все они верили, что проснутся под чужим солнцем и никто из них не знал, что вместо солнца их ждёт бездна.

Женщина отключила экран и потёрла воспалённые глаза. Веки горели, будто под них насыпали песка. Она откинулась на спинку стула и прикрыла глаза — всего на минуту, просто чтобы дать им отдых.

Мара откладывала этот момент трое суток. Сначала — потому что нужно было стабилизировать корабль, проверить системы, убедиться, что криосекторы не пострадали при захвате. Потом — потому что нужно было организовать похороны Торреса. Джейд не смогла заставить себя назвать это «утилизацией биоматериала», как требовал устав, и Карим поддержал её: они вдвоём завернули тело капитана в белый саван из технической ткани и отправили в шлюз. Норвежка прочитала короткую молитву — не религиозную, просто слова, которые пришли сами, — и нажала кнопку разгерметизации. Тело Элиаса Торреса ушло в открытый космос, медленно удаляясь от корабля, пока не растворилось в звёздной черноте. Карим стоял рядом с ней, молча положив руку ей на плечо. Они не сказали друг другу ни слова. Слова были не нужны.

Она не могла собрать их всех вместе и посмотреть им в глаза. Не как исполняющий обязанности командира, отдающий приказы, а как человек, который должен вести их на смерть. Все трое суток Мара откладывала этот момент — говорила себе: «Ещё час. Ещё два. Сначала двигатели, потом криосекторы, потом похороны». Но час шёл за часом, а собрать офицеров женщина так и не решалась

Но дальше откладывать было нельзя. Трое суток — это максимум, который она могла себе позволить. Дальше начиналось не просто промедление — дальше начиналась трусость. А трусость была непозволительной роскошью для того, кто носит капитанские шевроны. Даже если она их ещё не надела.

— Джейд — офицерскому составу, — произнесла помощница капитана в коммуникатор, и её голос прозвучал глухо, будто через подушку. — Сбор в конференц-зале через тридцать минут. Присутствие обязательно.

Конференц-зал «Авроры» располагался на второй палубе, рядом с гидропонным садом. Это было просторное помещение с круглым столом, способным вместить до тридцати человек, и панорамным иллюминатором, занимавшим всю внешнюю стену. Когда-то здесь планировали проводить научные симпозиумы и собрания колонистов — архитекторы представляли себе оживлённые дискуссии, презентации, споры о методах терраформирования. Теперь это место стало оперативным штабом горстки выживших, а вместо научных докладов здесь звучали сводки о состоянии двигателей и отчёты о моральном духе.

Мара пришла первой. Прошлась вдоль стола, касаясь пальцами спинок стульев — привычка, оставшаяся с тех времён, когда она ещё была старшим помощником и проверяла готовность зала перед совещаниями Торреса. Села не во главе стола — капитанское место оставалось пустым, всё ещё не могла заставить себя занять его, — а сбоку, так, чтобы видеть и стол, и иллюминатор. Она хотела, чтобы чёрная дыра была у них перед глазами. Не как символ безнадёжности — как напоминание о том, с чем они борются. В конце концов, лучший способ не забыть о проблеме — это держать её в поле зрения.

Первым, как и ожидалось, появился Лиам Чен. Инженер вошёл быстрым шагом, с планшетом в одной руке и чашкой синтетического кофе в другой. От чашки поднимался пар — горячий, пахнущий чем-то отдалённо напоминающим настоящий кофе. Невысокий, жилистый, с вечно взъерошенными чёрными волосами и смешливыми морщинками вокруг глаз, он выглядел как человек, который только что вышел из мастерской, а не из криосна трое суток назад. И это было недалеко от истины — Лиам почти всё это время провёл в техническом отсеке, проверяя системы одну за другой, находя утешение в привычной работе.

— Капитан, — он кивнул ей и тут же осёкся, покачал головой и поморщился. — То есть... и.о. капитана. Прости. Привыкну. Дай мне ещё пару дней.

— Мара, — поправила она. — Просто Мара. Пока.

Лиам улыбнулся — открыто, обезоруживающе. У него была та редкая способность сохранять оптимизм в любых обстоятельствах, которая сначала раздражала, а потом начинала казаться единственным, что удерживает реальность от полного распада. Как солнечный луч в герметично закрытом помещении — ему вроде бы неоткуда взяться, но он есть.

— Я тут прикинул кое-что, — он плюхнулся в кресло.

Отхлебнул кофе, скривился, возможно обжёг язык. После развернул голограмму двигательного отсека. Схема засияла синим, и инженер ткнул в неё пальцем.

— Если мы перераспределим нагрузку на маршевые, можно выжать ещё процентов восемь мощности. Анника говорит, что системы охлаждения выдержат, если мы задействуем резервные контуры. Но нужно время на установку дополнительных теплоотводов. Я тут посчитал — примерно две недели работы, если работать в две смены. И ещё...

— Лиам, — мягко перебила Мара, подняв ладонь. — Мы ещё не начали совещание.

— А, да. Точно, — он смущённо свернул голограмму и потёр затылок. — Прости. Я просто... когда я работаю, мне легче. Не думать, понимаешь?

Она понимала. Возможно, лучше, чем кто-либо другой. Работа была её спасением все эти трое суток — работа и бесконечная череда задач, которые нужно было решить, чтобы корабль продолжал лететь.

Следом вошла София Камара. Навигатор двигалась бесшумно — высокая, стройная, с гладко зачёсанными назад тёмными волосами и острыми, как у хищной птицы, чертами лица. Девушка была из тех людей, кто сначала анализирует, а потом чувствует — или, возможно, не чувствует вовсе. Джейд знала её шесть лет и за всё это время ни разу не видела, чтобы София плакала. Даже сейчас, после гибели капитана, после известия о неизбежном падении, её лицо оставалось спокойным, как поверхность замёрзшего озера. Но норвежка уже научилась читать её — по чуть заметному напряжению в уголках губ, по тому, как она чуть дольше обычного задерживает взгляд на цифрах.

— Я закончила предварительные расчёты, — произнесла гречанка, садясь напротив Лиама и аккуратно расправляя невидимую складку на рукаве. — Цикл действительно составляет восемьдесят семь целых три десятых суток. Амплитуда колебаний гравитационного поля — около семи процентов от пикового значения. Это немного, но достаточно для разгона, если мы правильно подберём момент.

— Но достаточно? — спросила Мара.

— Теоретически — да. Практически — мы работаем на грани. — София провела пальцем по планшету, выводя график. — Любая ошибка в расчётах, любое отклонение в работе двигателей — и мы либо потеряем их, либо корпус не выдержит нарастающих нагрузок раньше, чем мы успеем завершить манёвр. Я бы хотела сказать, что уверена в успехе, но... — она покачала головой и чуть заметно пожала плечами, — я навигатор, а не прорицатель.

— Принято, — кивнула Джейд. — Продолжай моделирование. Чем больше вариантов мы просчитаем, тем выше шанс. Ты сама меня этому учила.

Дверь открылась, и в зал вошли сразу трое: Карим Амин, Джаспер Кейн и Анника Вейкко. Врач — высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженной бородой и глубокими, тёплыми карими глазами — двигался с достоинством человека, который много раз видел смерть и научился не бояться её. Он занял место рядом с Марой — не случайно, подумала она. Как врач, Карим, вероятно, уже отметил её бледность, круги под глазами, лёгкий тремор пальцев, которые женщина пыталась скрыть, сцепив руки в замок. Но ничего не сказал. Пока. Просто сел рядом — молча, спокойно, как садятся рядом с тем, кому нужна поддержка.

Связист плюхнулся в кресло с грацией подстреленного тюленя, заставив Софию чуть поморщиться. Светло-русые волосы австралийца торчали в разные стороны, веснушчатое лицо кривилось в привычной усмешке, но глаза — глаза у него были тревожные, цепкие, неестественно яркие на фоне бледной после криосна кожи. Он сразу же вытащил откуда-то маленький серебристый кулон на цепочке и принялся вертеть его в пальцах.

— Итак, — объявил он, разводя руками, — последние люди в известной Вселенной собираются на совещание, чтобы решить, как им спастись от неминуемой гибели. Звучит как начало анекдота.

— Джаспер, — одёрнула его София, бросив на него короткий взгляд поверх планшета.

— А что? Я серьёзно. Мы в заднице. Глубокой, гравитационно-аномальной заднице, — он отхлебнул кофе из чашки Лиама, которую тот оставил без присмотра, и скривился. — Если мы не будем над этим смеяться, мы просто свихнёмся. Это медицинский факт, спроси у Карима.

— Я бы не стал формулировать именно так, — отозвался врач, и в его голосе промелькнула тень улыбки. — Но в целом ты недалёк от истины. Смех — защитный механизм. Правда, в твоём случае это скорее защитная стена.

— Стена, забор, колючая проволока — что угодно, лишь бы работало, — парировал связист.

Мара неожиданно для себя улыбнулась — краешком губ. Всего на секунду, но это уже было что-то.

— Возможно, ты прав, — сказала она, переводя взгляд с одного офицера на другого. — Но давай сначала разберёмся с технической частью, а потом будем искать поводы для шуток.

Анника, как обычно, ничего не сказала. Она села в самом дальнем углу стола, положила перед собой планшет и принялась что-то чертить стилусом — схемы, расчёты, графики. Её пальцы двигались быстро и точно, без единого лишнего движения. Она была самой молодой из них — двадцать пять стандартных лет, — но в её молчании чувствовалась такая уверенность, какой Мара не встречала даже у ветеранов с тридцатилетним стажем. Девушка не говорила, потому что ей это было не нужно. Она говорила делом — и каждый её жест был весомее чужих речей.

Джейд оглядела собравшихся. Пятеро. Её ближний круг. Самый важный актив, который у неё есть. Пять человек, с которыми ей предстояло пройти через бездну или упасть в неё.

— Итак, — начала временно исполняющая обязанности капитана, поднимаясь с места и опираясь пальцами о край стола. — Трое суток назад «Аврора» попала в гравитационный захват неизвестной чёрной дыры. Капитан Торрес мёртв. Командование перешло ко мне. Я понимаю, что это огромная ответственность, и я не просила её. Но она у меня есть, и я намерена её нести. До конца. Каким бы он ни был.

Норвежка обвела взглядом лица. Лиам — внимательный, сосредоточенный, подался вперёд, забыв про остывший кофе. София — бесстрастная, анализирующая каждое слово, но пальцы замерли над планшетом. Карим — понимающий, готовый поддержать, чуть заметно кивнул, встретившись с ней взглядом. Джаспер — настороженный, но слушающий, даже перестал вертеть свой кулон. Анника — молчаливая, но явно одобряющая: финка даже оторвалась от планшета и смотрела прямо на Мару.

— Нам предстоит трудный путь. Очень трудный. Десять лет — это много. Достаточно, чтобы попытаться найти выход. Достаточно, чтобы сойти с ума. Достаточно, чтобы перестать быть людьми, — женщина помолчала, давая словам осесть. — Моя задача — сделать так, чтобы мы нашли выход и остались людьми. Но для этого мне нужна ваша помощь. Не как подчинённых — как соратников.

Она нажала кнопку на планшете, и над столом развернулась голограмма с графиком работ — чёткие линии, даты, распределение задач.

— План на ближайший месяц. София — моделирование манёвра и расчёт всех возможных вариантов. Лиам и Анника — подготовка двигателей и систем корабля к перегрузкам. Карим — контроль физического и психического состояния экипажа, включая меня, — Джейд на мгновение встретилась взглядом с врачом, и тот снова чуть заметно кивнул. — Джаспер — связь и мониторинг внешнего пространства. Возможно, мы найдём что-то полезное. Астероиды, планеты, другие объекты. Всё, что можно использовать.

— А ты? — спросил Джаспер, и его пальцы снова принялись накручивать цепочку кулона.

Мара выдержала паузу. Потом криво усмехнулась:

— А я буду командовать. Больше пока ничего не умею.

После совещания она задержалась в зале. Подошла к иллюминатору, прижалась лбом к холодному стеклу. Чёрная дыра была там — невидимый центр, вокруг которого медленно вращалась их судьба. Огромная. Молчаливая. Бездонная.

Джейд думала о Торресе. О том, что он выбрал лёгкий путь — выстрел, и всё кончено. О том, что она всё ещё не простила его. О том, что часть её — маленькая, тёмная, запрятанная глубоко внутри, — понимала его поступок. Понимала и от этого злилась ещё больше.

Сзади послышались шаги — мягкие, осторожные.

— Я так и думал, что ты здесь.

Карим. Он подошёл и встал рядом, тоже глядя в иллюминатор. Несколько минут они молчали — просто стояли плечом к плечу, как два солдата на посту.

— Хочешь, скажу, что я вижу? — спросил он наконец, и его голос прозвучал мягко, почти интимно.

— Скажи.

— Я вижу человека, который держится из последних сил. Который не спал трое суток. Который похоронил друга и принял командование над обречённым кораблём, и ни разу не дал себе права на слабость, — он повернулся к ней. — Мара, я врач. Я вижу, когда человек на грани. Ты — на грани. Ещё немного и ты сломаешься, а сломавшийся капитан нам не нужен.

Она хотела возразить, но не смогла. Просто стояла и молчала, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Знаешь, что самое опасное в нашей ситуации? — продолжил Амин, и его голос стал ещё тише. — Не чёрная дыра. Не отказ двигателей. Даже не страх. Самое опасное — это одиночество командира. Когда капитан думает, что должен нести всё сам. Что не имеет права на ошибку, на усталость, на слёзы. Однажды это просто ломается. Как Торрес.

Мара вспомнила бластер в окоченевших пальцах Элиаса. Вспомнила кровь на навигационном мониторе. Вспомнила его сообщение: «Я просто человек».

— Я не сломаюсь, — сказала она тихо.

— Я знаю. Поэтому я и говорю тебе это сейчас, а не когда будет поздно, — собеседник положил руку ей на плечо — тёплую, тяжёлую, надёжную. — Ты не одна, Мара. У тебя есть мы. Все мы — твоя команда, твоя опора. Позволь нам быть рядом. Не замыкайся. Не повторяй его путь.

Женщина молчала долго — целую вечность, если мерить по ударам сердца. Потом кивнула — коротко, почти незаметно.

— Спасибо, Карим.

— Это моя работа, — он улыбнулся, отчего его лицо сразу стало моложе, и легонько сжал её плечо. — Ну, иди спать. Это приказ врача. Завтра у нас много дел и пожалуйста, съешь что-нибудь, прежде чем лечь. Ты выглядишь так, будто забываешь есть.

Когда он ушёл, норвежка ещё несколько минут стояла у иллюминатора. Потом развернулась и направилась к двери. Но прежде чем выйти, остановилась и обернулась через плечо.

— Я справлюсь, Элиас, — прошептала она в пустоту. — Я справлюсь. Не ради тебя. Ради них.

В коридоре, ведущем к каютам, она столкнулась с Джаспером. Связист сидел на полу, прислонившись спиной к переборке, вытянув ноги, и крутил в руках маленький серебристый кулон на цепочке — тот самый, что вертел на совещании. Его пальцы двигались машинально, а взгляд был устремлён куда-то в пустоту.

— Не помешаю? — спросила женщина, останавливаясь в паре шагов.

— Капитан — никогда, — он убрал кулон в карман, поднялся и отряхнул комбинезон. — Слушай, Мара. Я хотел сказать... Там, на совещании, я опять со своими шуточками. Знаю, это раздражает. София на меня так посмотрела, что я думал испепелит. Просто...

— Это твой способ справляться, — перебила она, прислоняясь плечом к переборке. — Я понимаю. У каждого свой.

Австралиец кивнул. Помолчал, переступил с ноги на ногу. Потом вдруг сказал — тихо, без обычной усмешки:

— Знаешь, что я видел последним, перед тем как мы ушли с Земли?

— Что?

— Кенгуру. В Сиднейском зоопарке. Я пришёл туда за день до отлёта и просто смотрел, как они прыгают. Глупо, да? Весь мир рушится, а я смотрю на кенгуру, — он невесело усмехнулся и потёр переносицу. — Я тогда подумал: «Вот оно. Последнее, что я запомню о Земле — это кенгуру». А теперь получается, что это и есть моё последнее воспоминание о доме. О том, что мы потеряли.

Мара не нашлась что ответить. Она просто стояла и слушала, скрестив руки на груди.

— Я не боюсь умереть, — произнёс связист. — Я боюсь, что всё это было зря. Что мы летели через полгалактики только для того, чтобы одна дурацкая чёрная дыра сожрала нас на завтрак. Это... обидно, понимаешь? — он поднял на неё глаза. — До чёртиков обидно.

— Понимаю, — ответила собеседница.

— Но знаешь что? — он вдруг улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти настоящей — не маска, не защитная стена, а что-то живое. — Если уж мне суждено сдохнуть в чёрной дыре, то пусть это будет самая весёлая чёрная дыра в истории. Я обещаю. Буду шутить до последнего. Даже когда горизонт событий начнёт поджаривать нам задницы.

Норвежка не выдержала и фыркнула.

— Спокойной ночи, Джаспер.

— Спокойной ночи, капитан, — он отсалютовал ей двумя пальцами и, сунув руки в карманы, зашагал прочь.

Женщина зашла в свою каюту, закрыла дверь и впервые за трое суток позволила себе просто лечь на койку, не раздеваясь, и закрыть глаза. Мышцы ныли, веки горели, в висках стучало.

Перед тем как провалиться в сон, Джейд поймала себя на мысли: «Капитан. Он назвал меня капитаном».

И эта мысль почему-то не испугала её.