— Проверяю, что именно он сообщает. Если страх говорит: «опасно» — это бесполезно, я и так знаю. Если страх говорит: «ты не учёл вот этот фактор» — я слушаю. Если страх начинает командовать вместо меня — прекращаю действие или передаю управление, если ситуация позволяет. В воздухе страх должен быть датчиком, а не командиром.

Некоторое время они молчали. Затем Ясенева задала вопрос совсем другим тоном:

— Представьте ситуацию. На опытном самолёте происходит сбой системы управления. У вас есть шанс катапультироваться, но тогда машина упадёт на жилой сектор. Есть шанс увести её в сторону, но вероятность вашей гибели резко возрастает. Ваши действия?

— Недостаточно данных.

Она подняла брови.

— Уточните.

— Высота, скорость, остаток управляемости, время до столкновения, плотность застройки, наличие второго пилота, состояние катапультного кресла, тип сбоя, возможность отключения автоматики, наличие открытого участка, боекомплект или его отсутствие. Без этих данных ответ «я героически уведу самолёт» — литература, а не решение.

— Хорошо. Данных мало. Времени тоже мало.

— Тогда действую по приоритету минимизации ущерба. Сначала пытаюсь восстановить управление или перевести машину в предсказуемый режим. Если есть возможность увести от людей и катапультироваться — делаю это. Если выбор строго между моей жизнью и жизнью гражданских — увожу от гражданских.

— Почему?

— Потому что я сел в опытный истребитель добровольно. Они под ним жить добровольно не соглашались.

Ясенева перестала писать. Дорофеев смотрел на меня уже без испытующего нажима. Теперь в его взгляде было нечто другое — профессиональный интерес.

— Вы не склонны к саморазрушению, майор? — спросил он.

— Нет.

— Но готовы погибнуть.

— Готовность погибнуть при необходимости и желание погибнуть — разные вещи. Первое требуется офицеру. Второе требует лечения.

В этот раз он не скрывал улыбки.

— Чётко.

— Вы просили прямо.

Потом были тесты. Не те детские картинки, о которых любят рассказывать в курилках, а жёсткие, многоуровневые задачи на внимание, переключение, устойчивость к помехам, оценку ложных сигналов. На экране вспыхивали символы, цифры, силуэты, предупреждения. Надо было принимать решения быстро, но не поддаваться провокации скорости. Иногда правильным решением было ничего не нажимать. Это всегда сложнее, чем действовать.

Затем — серия вопросов на моральные предпочтения. Не абстрактных, а грязных, как реальная жизнь.

«Вы можете спасти ведомого, нарушив приказ и сорвав основную задачу. Что выберете?»

«Зависит от задачи, — ответил я. — Если срыв задачи приведёт к большим потерям, ведомый должен знать цену строя. Если задача допускает отклонение — спасаю. Приказ не отменяет мышления, но мышление не должно маскировать слабость».

«Командир отдаёт приказ, который вы считаете ошибочным. Ваши действия?»

«Если есть время — докладываю возражения и аргументы. Если времени нет, а приказ ведёт к очевидной катастрофе, беру ответственность и действую по обстановке. После — отвечаю».

«Вас признают героем за эпизод, где на самом деле успех обеспечила ошибка противника. Примете награду?»

«Награды принимает не только человек, но и подразделение. Но в отчёте укажу реальную причину успеха. Ложный анализ опаснее ложной скромности».

На этом вопросе Ясенева посмотрела на Дорофеева. Он едва заметно кивнул.

Последним был разговор без протокольной сухости.

— Чего вы хотите добиться в испытательной группе? — спросила она.

Я подумал.

— Понять самолёт раньше, чем он попытается убить пилота.

— Сильная фраза.

— Это не фраза. Любая новая машина сначала говорит неразборчиво. Задача испытателя — научиться её языку и перевести инженерам без поэзии.

Дорофеев закрыл папку.

— У меня вопросов нет.

Ясенева ещё несколько секунд смотрела на свои записи, потом сказала:

— У меня тоже.

Меня попросили подождать в коридоре. Я вышел и сел на жёсткий стул у стены. На противоположной стороне висел плакат о профилактике переутомления. На нём улыбающийся лётчик смотрел в голубое небо с таким выражением, будто никогда не проходил настоящей медкомиссии.

Минут через пятнадцать дверь открылась. Крамаренко выглянул в коридор.

— Майор Пайк, зайдите.

В кабинете теперь сидела вся комиссия: терапевт, невролог, кардиолог, офтальмолог, Дорофеев, Ясенева и председатель — генерал-майор медицинской службы Лазарев, сухой пожилой человек с голосом, похожим на щелчок замка.

Он поднял лист.

— Майор Пайк Тихон Тихонович. По результатам медицинского, психофизиологического и психологического обследования комиссия единогласно признаёт вас годным к испытательным полётам на перспективных авиационных комплексах. С ограничением: обязательный ежедневный контроль состояния в период первичной адаптации к программе.

— Есть, товарищ генерал-майор.

— Не «есть», а выполняйте. У нас тут не строевой смотр, майор. Здесь люди иногда погибают не потому, что слабы, а потому что вовремя не сказали врачу о мелочи.

— Понял. Выполнять буду.

Он поставил подпись. Потом ещё одну. Печать ударила по бумаге глухо и окончательно. Так я получил допуск. Но допуск — это только разрешение приблизиться к двери. За дверью начиналась настоящая работа. После комиссии меня отвели в инженерный корпус.

Если медицинское здание пахло спиртом и приборами, то здесь пахло металлом, озоном, горячей изоляцией, кофе и усталостью. Коридоры были заполнены людьми, которые двигались быстро, говорили вполголоса и носили папки так, будто в них лежали не документы, а детали будущего.

В переговорной меня ждали инженеры проекта. Главным среди них оказался ведущий конструктор по лётным системам — Сергей Павлович Неретин. Высокий, худой, с острым носом и глазами человека, который спал мало, но думал много. Рядом сидела специалист по бортовой электронике капитан инженерной службы Лидия Черкасова — собранная, строгая, с короткой стрижкой. Ещё двое занимались силовой установкой и системой диагностики: подполковник Гущин и гражданский инженер с допуском, представившийся Аркадием Мельником.

На столе лежала схема самолёта, но часть её была закрыта серыми прямоугольниками допуска. Даже мне, уже признанному годным, показывали не всё.

— Майор Пайк, — сказал Неретин, — поздравляю с прохождением комиссии. Теперь плохая новость: самолёт не обязан вас любить.

— Я тоже не обязан любить самолёт, Сергей Павлович. Но обязан понять.

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул.

— Правильный подход.

Лидия Черкасова включила экран. На нём появился силуэт истребителя под индексом «Гроза-1М». Не фотография. Схематическое изображение. Но даже по нему было видно: машина была иной. Ломаные плоскости, утопленные воздухозаборники, сложная хвостовая часть, необычные управляющие поверхности. Самолёт будто был собран из скорости, тени и угрозы.

— Это не серийный истребитель, — сказала Черкасова. — Это опытный комплекс. Бортовая система управления имеет адаптивный контур. Часть решений она предлагает пилоту на основе текущей обстановки, но окончательный приоритет остаётся за человеком.

— «Предлагает» — значит вмешивается?

— Может вмешиваться в рамках допуска режимов.

— А если пилот не согласен?

— Пилот может отменить рекомендацию.

— А если система считает отмену ошибкой?

Черкасова чуть заметно улыбнулась.

— Вот поэтому вы здесь, майор.

Неретин подался вперёд.

— Нам нужен не просто пилот, который умеет красиво летать. Нам нужен человек, способный мгновенно заметить отклонение и описать его. Не «что-то не так», не «машина странная», а: когда, где, после какого действия, на какой фазе, с какой вибрацией, с каким звуком, с каким запаздыванием. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Тогда договоримся сразу. Любой сбой, любое отклонение, любое ощущение, которое отличается от ожидаемого, вы безотлагательно сообщаете нам по выделенной связи. Даже если вам кажется, что это мелочь.

— Особенно если кажется, что мелочь, — добавил Гущин. — Крупные аварии любят начинаться с мелочей.

Я кивнул.

— Условие принимаю. Но встречное.

Неретин прищурился.

— Слушаю.

— Если вы знаете о проблеме, которая может проявиться в полёте, я узнаю о ней до вылета. Не после. Не в виде успокаивающей формулировки. А прямо.

Инженеры переглянулись. Мельник тихо хмыкнул.

— Боевой, — сказал он.

— Живой, — поправил я. — И хотел бы сохранить это состояние.

Неретин не улыбнулся. Но уважение в его взгляде появилось.

— Согласен. В рамках допуска пилота к информации — всё, что влияет на безопасность и управление, будет доводиться до вас до вылета.

— Формулировка «в рамках допуска» меня настораживает.

— Она всех настораживает, майор. Но мы живём не в идеальном мире.

— В идеальном мире испытатели не нужны.

На этом мы, кажется, окончательно договорились. Мне выдали персональный канал связи с инженерной группой — не обычную радиостанцию, а защищённый блок с гарнитурой, привязанный к моему допуску и биометрии. Назывался он сухо: «Линия технического контроля». Неретин назвал его проще:

— Наш пуповинный кабель. Если «Гроза» чихнёт — мы должны услышать ваш голос раньше, чем увидим скачок на графике.

— Услышите.

После инженерной встречи меня отправили на тренажёры. Тренажёрный комплекс занимал отдельный зал без окон. Внутри стояла полутьма, подсвеченная экранами и индикаторами. Центральное место занимала кабина, закреплённая на подвижной платформе. Вокруг — обзорные панели, имитация приборов, система обратной нагрузки, блоки записи. Это был не учебный тренажёр для курсантов, где многое прощается ради методики. Это была почти машина. Без неба, но с его намерениями.

Инструктор тренажёрного комплекса — майор Авдеев — сухо объяснил:

— Первый цикл ознакомительный. Ваша задача — не показать героизм, а привыкнуть к логике интерфейса.

— Принял.

— Второй цикл — нештатные ситуации.

— Принял.

— Третий — боевой сценарий с перегрузкой каналов информации.

— Тоже принял.

Он посмотрел на меня с сомнением. Наверное, многие перед тренажёром говорили «принял». А потом начинали бороться не с задачей, а с собственным самолюбием.

Я сел в кабину.

Первое ощущение было странным. Всё знакомо — и всё не так. Ручка управления лежала под рукой правильно, но отклик в системе был другой. Индикаторы размещались непривычно. Часть данных выводилась не туда, куда привык глаз. Бортовой помощник говорил короткими фразами, слишком спокойным голосом, от которого поначалу хотелось приказать ему замолчать.

Я не стал спешить. Провёл ладонью по подлокотнику, проверил ход ручки, педали, положение тумблеров. Посидел несколько секунд с закрытыми глазами. Представил не зал, не инженеров за стеклом, а полосу. Разбег. Отрыв. Воздух.

— Майор Пайк, готовность? — спросил Авдеев.

— Готов.

Первый цикл начался мягко. Взлёт. Набор высоты. Развороты. Переходы по режимам. Работа с подсказками системы. Имитация порывистого ветра. Посадка. Потом снова взлёт, уже с изменёнными параметрами. Тренажёр не обманывал грубо, он проверял тонко. Чуть задерживал отклик. Чуть менял сопротивление. Подкидывал мелкие несоответствия между визуальной картиной и приборной информацией.

Я видел их. Не все сразу, но достаточно быстро.

— На четвёртой минуте отклик по крену запаздывает на долю, — сказал я в микрофон. — Не критично, но после коррекции система возвращает резче, чем должна. Похоже на перерегулирование в адаптивном контуре.

За стеклом кто-то поднял голову. Через минуту:

— При переходе на снижение подсказка по тяге запаздывает относительно фактической скорости. Если пилот поверит ей вслепую, зайдёт выше расчётного профиля.

Потом:

— Визуальная маркировка угрозы слишком яркая. Забивает вторичный параметр по высоте. В бою это будет раздражать.

Авдеев молчал. Только после завершения первого цикла сказал:

— Для ознакомительного неплохо.

Я снял шлем и посмотрел через стекло.

— Это было «неплохо» или «вы не хотите хвалить заранее»?

— Второе.

— Тогда продолжаем.

Второй цикл оказался жёстче. Отказ датчика скорости. Ложное предупреждение о перегреве. Частичная потеря канала связи. Разбалансировка тяги. Сбой в автоматической стабилизации на малой высоте. Тренажёр пытался заставить меня поверить лишнему, испугаться нужного, пропустить главное. Не вышло.

Я действовал так, как годами выбивал из курсантов: сначала самолёт, потом проблема, потом эмоции. Не наоборот.

Когда отказал основной канал индикации, я перешёл на резервный не сразу — сначала проверил, не пытаются ли меня загнать в шаблон. Когда система выдала рекомендацию на преждевременную катапульту, я отменил её и стабилизировал машину на ручном контуре. Когда в сценарии появился «пожар» двигателя, я не бросился тушить его по первому сигналу, а сверил температуру, тягу и вибрацию. Сигнал оказался ложным.

— Почему не отработали пожар сразу? — спросил Авдеев после остановки.

— Потому что пожар без температуры, без падения тяги и без вибрации — это не пожар, а сообщение. Сообщения иногда врут.

— А если бы не врало?

— Потерял бы три секунды. Но сохранил бы двигатель, если сигнал ложный. На реальном борту уточнил бы по дублирующим каналам и доложил инженерам. Решение зависит от подтверждения.

Авдеев посмотрел в сторону Неретина, который уже стоял в зале, скрестив руки на груди. Третий цикл включили без предупреждения.

Я понял это по тому, как изменилась картинка. Небо стало рваным от помех. На индикаторах появились множественные отметки. Голос бортового помощника начал выдавать рекомендации, часть из которых противоречила обстановке. В эфире имитировались переговоры группы, запросы земли, предупреждения о ракетной атаке.

Боевой сценарий. Я ощутил знакомый холод в груди. Не страх. Рабочее охлаждение сознания. Противник действовал грамотно. Не бросался, не подставлялся, работал связками, пытался растянуть внимание. Один давил сверху, другой имитировал отход, третий заходил в мёртвую зону. Плюс помехи. Плюс ложные цели. Плюс ограничение по топливу.

Хороший сценарий. Я бы поставил такой своим лучшим курсантам, если бы хотел посмотреть, кто из них действительно думает.

Я не стал играть в одиночного героя. Сначала расчистил картину. Отсек ложные сигналы по поведению. Вывел машину из навязанного коридора. Заставил противника перестроиться. Одну цель сорвал с атаки манёвром, вторую подвёл под имитацию поражения, третью вынудил уйти вниз и потерять энергию. Потом резко сменил темп.

Темп — это главное. Многие пилоты умеют летать быстро. Меньше тех, кто умеет менять скорость решения так, чтобы противник каждый раз отвечал на прошлую ситуацию. Я слышал, как за стеклом кто-то тихо выругался. Не зло. Скорее удивлённо.

Тренажёр подкинул последнюю нештатную: частичный отказ стабилизации при выходе из манёвра. Вот тут пришлось работать руками.

Машина в имитации пошла жёстко, с неприятным боковым уводом. Я поймал её на границе, не стал давить грубо, дал короткую коррекцию, убрал лишнюю энергию, вывел на безопасный профиль и посадил. Не идеально красиво. Зато живым.

Когда платформа остановилась, в кабине стало тихо. Я снял шлем. Лоб был мокрым. Рубашка под формой прилипла к спине. Сердце билось часто, но ровно. Я несколько секунд сидел неподвижно, возвращаясь из искусственного неба в настоящий зал.

Потом открыл фонарь тренажёра и выбрался наружу. Авдеев смотрел на меня уже иначе.

— Вот это, товарищ майор, было не «неплохо».

Неретин подошёл ближе.

— На двенадцатой минуте вы не выполнили рекомендацию системы.

— Она предлагала уйти влево, потому что считала правый сектор перегруженным угрозами. Но там были две ложные отметки и одна реальная с плохим углом атаки. Слева меня ждали бы под перехват.

— Вы поняли это по динамике отметок?

— По динамике и по паузе в эфире. Слишком чисто освободили левый коридор. Так не бывает, если противник не хочет, чтобы ты туда пошёл.

Мельник, стоявший рядом с планшетом, тихо сказал:

— Я же говорил, боевой.

Черкасова поправила:

— Нет. Испытатель.

Мне это показалось более точным. После тренажёров был разбор. Подробный, почти хирургический. На экране крутили мои действия, отмечали реакции, задержки, решения. Инженеры задавали вопросы. Авдеев спорил по двум эпизодам. Я спорил в ответ, но без упрямства. Там, где был прав, объяснял. Там, где мог сработать лучше, признавал.

Я поймал себя на странном чувстве. Вот этого я хотел добиться от своих курсантов. Не красивого виража. Не бравады после удачной атаки. Не восторженных глаз после посадки. А вот этого: ясной головы, честного разбора, умения не прятаться за удачу и не путать самолюбие с мастерством. Если бы Васькин сейчас сидел в соседней кабине и после такой нагрузки смог спокойно объяснить, где ошибся, я бы, наверное, впервые похвалил его вслух.

К концу разбора в помещении уже никто не смотрел на меня как на пришлого майора с фронтовой легендой. Смотрели как на человека, с которым можно работать.

Это было важнее любой похвалы. Неретин подвёл итог:

— По инженерной части возражений против допуска к дальнейшему этапу нет.

Авдеев добавил:

— По тренажёрному комплексу — тоже. Реакции устойчивые, решения нестандартные, но обоснованные. Управление аккуратное. Перегрузка информацией не разрушает мышление.

Черкасова посмотрела на меня и сказала:

— Будем считать, что «Гроза» получила пилота, который хотя бы попытается её услышать.

— А я буду считать, что получил инженеров, которые хотя бы попытаются не скрывать от меня её характер.

Неретин сухо улыбнулся.

— Договорились.

После этого меня действительно проводили в часть, где находился штаб лётно-испытательной группы. День уже клонился к вечеру, но на «Сармат-Востоке» это мало что значило. Здесь сутки делились не на утро и ночь, а на этапы работ, готовность стендов, окна погоды и разрешения режима.

Штаб располагался в отдельном двухэтажном здании рядом с командно-диспетчерским пунктом. У входа меня проверили дважды. Один раз — документы. Второй — лицо, сетчатку, жетон допуска. После этого сопровождающий лейтенант провёл меня по коридору с матовыми стенами и остановился у двери приёмной. На табличке было написано:

Полковник Беркут А. А.

Временно исполняющая обязанности начальника лётно-испытательной группы

Лейтенант постучал.

— Войдите, — раздался женский голос изнутри.