Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Джан

Добавить в мои книги
56 уже добавили
Оценка читателей
4.43
Написать рецензию
  • feny
    feny
    Оценка:
    35

    Шокирована и поражена мощью, энергетикой и глубиной этого произведения.
    Какая же это фантастика – иносказание да, притча да. Или это в эпоху соцреализма был прицеплен подобный ярлык, чтобы вопросов было меньше?

    Джан, небольшой народ, где собрались люди без определенной национальности, не имеющие никакого имущества, кроме сердца в груди, это рабы, беглецы, преступники – иначе говоря, изгои общества.
    Это люди, приученные умирать, ум их давно стал глуп, счастье им чувствовать нечем, лучшее для них – возможность получить покой, забвение. Они оставили себе самое малое, не нужное никому, чтобы не вызвать зависти. У них нет в жизни никакой цели, никакого интереса, потому что их желание никогда, ни в какой мере не осуществлялось, народ жил только благодаря механическому действию.

    Этот народ, этих людей советская власть призвана сделать счастливыми. Как помочь этим людям, ведь воскресить мертвых невозможно?!
    Чагатаев, представитель это народа, а проще говоря, нерусский человек, полукровка, внебрачный ребенок. На него возложена миссия построения социализма. И хоть видит он всю бессмысленность своих шагов, но приказ получен и надо действовать.

    Кажется, ему что-то удается. Люди прозрели, проснулись к новой жизни, ноги ходят. И здесь же: у ишаков тоже ноги ходят.
    Если все же принять, что Чагатаев добился цели, что же это за социалистическое общество такое убогое?
    В чем заключается новая счастливая жизнь? В переселении в несколько вновь построенных глиняных домов, напоминающих бараки-общежития?

    Или здесь вновь надо вспомнить о подзаголовке произведения – фантастическая повесть? И все попытки построить оазис социализм в пустыне есть всего лишь фантастика и утопия.
    И не надо пытаться осчастливить народ против его воли. Какая мудрость в словах Суфьяна: Он сам себе выдумает жизнь, какая ему нужна <…> счастье у него не отымешь…

    Читать полностью
  • uvin
    uvin
    Оценка:
    31

    Увлекательная книга. Я сейчас ничего не читаю, но вот взял ридер в руки, открыл историю и дочитал эту книгу. Точно так же взахлеб я ее читал перед этим — начнешь и остановиться не успеваешь, только на часы смотри.

    Я не знаю, как характеризовать ее язык. Могу сказать, что написанное имеет оттенок чувственности и как будто развернутая наивная искренность такая, что ли. Даже рецензии чужие читать не буду, пусть это удивительное дитя от союза таланта и первородного социализма останется во мне таким каким само захотело.

  • knigogOlic
    knigogOlic
    Оценка:
    17

    Был когда-то Платонов. И все остальные.
    Наверное, были.

    - Ваша душа и так повсеместно, а мою давайте уже возвращайте на место. А то как же я без души-то? Все человеки так или иначе с душой, в каждом свой джан обитает, нельзя везде вдохнуть, а из меня выдохнуть, природа равновесие любит.
    - Я ее выложил, я ее и вложу. Только сначала по воле побродить пущу, дам на солнце погреться, проветриться на ветру… а потом верну. Верну.

    Передумал быть Платонов
    (но отчего-то не передумали все остальные), – на неделе, не на этой, не на той, а на той другой, - вдруг и совершенно вдруг поведал мне один предмет, один предмет решился мне такое сообщить. Само собой, понятно, что быть он передумал не вот именно на той другой неделе пятого числа, а пятого числа на той другой неделе в нескольких тысячелетиях от нас. Допускаю, что и вовсе он не передумывал, кто знает… Лично я не знаю, лично я не очевидец тому, как он передумал, лично я утверждать не берусь. Стало быть, по-всякому домысливать можно, а мыслить о нем мне во всех видах нравится. Даже в том виде, о котором предмет сказал, передав тем самым еще одно до-полнительное знание. Предмет сказал. Оказывается, предметы говорят. Не такое уж себе открытие, но когда как. Они говорят. И, вообще, невзирая на нас, живут себе какой-то собственной предметной жизнью. Мы же, люди, на них частенько взираем, чего-то как будто любим, к чему-то привыкаем, бывает, что одушевляем. Вещество окружает нас повсюду, окружает чрезмерно, а попробуй представить себе абсолютно беспредметное пространство, и липкий ужас к нёбу подкатывает. Вот почему, почему никто еще не вписал в эту пирамиду потребностей близость вещества?.. Что, если все вдруг разом исчезнет? Даже не все, не обязательно люди, а всё и всякое: живое и мертвое, значительное и ничтожное, одушевленное и не очень, и не останется того чувства, что осязает, ощущения предмета, что рядом, что вблизи, что можно воспринять рукой и сердцем, и печенкой, и некоторыми др. трогательными органами. Здесь, как это ни странно и ни не странно, человек приоритета в себе не несёт, ну разве что чуть-чуть. Человек без человека вполне способен обходиться, и так долгое время. Но человек наедине с абсолютной беспредметностью – возможен ли такой сценарий? Довелось случайно подметить, что человека свойство – держаться за что-то вещественное, и не так уж принципиально, в какой форме определено оно бытийствовать в наличной действительности. Иначе что подтвердит его, человека, собственное существование? там, где одно лишь пустынное пространство и обнаженное нутро. Будучи ребенком, Назар Чагатаев страшно боялся упустить из виду то единственное, что сопровождало его в Сары-Камыше, - сухой куст перекати-поля, другой всем знакомый мальчик, хоть и в принцах ходил, но страстно лелеял одинокую розу, а у современных робинзонов хэнксов небезлично уилсон был светом в окошке, и уилсону совсем не мешало то, что уилсон родился мячом (это, так сказать, для наглядного примеру). Интересно получается, что куст, роза и мяч – ни больше, ни меньше – есть символы присутствия в обоих мирах. Они – не только возможность ощущения, но и предметы мысли. Ты думай что-нибудь про меня, а я буду про тебя. В мысли жизнь, мысль больше жизни, у мысли всегда есть предмет. Чтобы мысль жила, она должна быть направлена, интенцио как избираемая необходимость, идущая в бесконечность. И все равноправно в этой мысли: человек, верблюд, камыш, кусок резины. Это то, что соединяет тебя и с микрокосмом, с миром ноуменальным, и одновременно - с явленным вовне пространством-временем. Оно со-присутствует тебе, наличествует совместно с тобой, оно живет и тем утверждает.

    "Живет и дышит всякий лист, / - сказал однажды виталист". Не оставляет видение, что однажды это был Платонов. У него все живет и дышит, не уступая в этом качестве человеческому, напротив, устанавливая некую вселенческую равноценность. В самой пустоте разлито живое, и душа вдохнута во все и повсюду. Словно попал в панпсихическую реальность, столкнулся с гигантской душой, которой нипочем не уместиться в твоей собственной, и болтаешься в непонимании того, как не получить разрыв от соприкосновения с воссозданным миром. Подземельная она или околозвёздная, впадина темной тишины или околоток молчаливого счастья. Душа мира… как пустыня мира. Все в себя вбирает и все собой проницает, а на дне у нее – затерянный народ, такой маленький, словно невидимый. Только он – сердцевина ее, ее средоточие. Кажется, вся мудрость жизни заключена в этих далеких, заброшенных людях, кажется теперь, исключительно в них и заключена, - в призрачных и прожитых насквозь, но продолжающих жить по инерции к возможному благу. Платонов Джан раздирающе прекрасен. Ровно настолько, что хочется задушиться самым печальным в мире белым шарфом или закутаться добром всего существующего сейчас, вчера, когда-то… и всего, только собирающегося им стать. Или и то, и другое вместе, скорее так.

    Луны проходят, один год сменяет другой, и тогда принято подводить итоги. Итогов я не хочу, я лучше буду подводить начала. Одним из них и случился «Джан». Джан случился тем началом, к которому мне накривую шлось весь предыдущий год, возможно, и все другие года тоже. Когда Хайдеггер Мартин (он же "Хайдик милый") представлял себе, что язык – дом бытия, по моему «всему» выходит, что подразумевал он платоновский дом, и никак иначе. В слове его – сверхматериальная проза, сказывающая близость жизни, близость вещества и всего со всем. Просто "всё со всем" еще об этом не знают.

    New Order - Elegia
    David Bowie - Some Are

    Читать полностью
  • Omiana
    Omiana
    Оценка:
    8

    Джан, согласно туркменскому народному поверью, – это душа, которая ищет счастье. И, одновременно, это название нищего кочевого народа, не живущего даже, а влачащего полуголодное и бессмысленное существование в пустыне. Когда-то мальчика из этой народности взяло себе на воспитание советское государство и теперь, став взрослым, Назар Чагатаев горит желанием привести свой народ в социалистический рай. Вообще, складывается ощущение, что это своеобразная аллюзия на библейский сюжет хождения евреев, во главе с Моисеем, по пустыне. Только в этой истории инициатором такого похода становится враг страны советов, тайно желающий то ли убить весь народ джан, то ли продать его в рабство персам. Чагатаев же спасает их с ложного пути, а роль божественных чудес играет гуманитарная помощь от советского государства. И вот перед спасенными людьми открываются новые возможности, вот он, новый счастливый мир. Эта одержимость Чагатаева идеей счастья, к которому в обязательном порядке должен придти его народ, смутно напомнила «Мы» Замятина, все та же слепая и истовая вера, что оно может быть одним для всех.
    Чувствуется, что это незавершенный вариант повести, слишком уж текст «сырой». И, хотя жизнь людей в пустыне прописана очень реалистично и атмосферно, на мой вкус, здесь слишком много натурализма и каких-то сексуальных извращений. Назар женится на женщине, беременной от покойного мужа (при этом интимных отношений между ними нет), а затем влюбляется в ее школьницу-дочь, автор описывает то близость между полубезумными стариками, то как насилуют малолетнюю истощенную девочку, зоофилия, опять же… В общем, как-то оно слишком.
    4/10

    Читать полностью
  • readtheBooks2013
    readtheBooks2013
    Оценка:
    5

    В двух словах – роман о поиске счастья.

    «Тяжелое, мрачное повествование», - скажет кто-то, прочитав?.. Хм, как сказать, как сказать… Еще раз убеждаюсь, что читатель, берущий в руки литературный мир, созданный автором, сам становится таким же полноправным творцом этого мира, как и писатель. Разумеется, границы интерпретации быть должны, но факт таков – их нет. Каждый думает в меру своей… помните?

    Так что я думаю в меру своей... [добавим слово по вкусу]…

    В нашей власти населить литературный мир всем, что есть в нас самих, как бы пафосно (о да) и неправдоподобно это ни звучало. Более того – так происходит не только с литературными мирами, о нет. Если бы мы могли творить только альтернативную – художественную – реальность, мы были бы беспомощными детьми, строящими замки из мокрого песка. (Если мы иногда – или часто – как раз на них и смахиваем, то это только вопрос нашего с вами самосознания, а не вопрос несправедливости бытия…)

    Платонов – это писатель, который может заставить читателя спуститься в котлован, в преисподнюю, пройти через пустыню, увидеть, как умирает от голода верблюд, самому умереть… Платонов – это писатель, одно упоминанием имени которого заставляет меня плакать.

    Вдали влачилось круглое перекати-поле, верблюд следил за этой большой живой травой глазами, добрыми от надежды, но перекати-поле уходило стороною; тогда верблюд закрыл глаза, потому что не знал, как нужно плакать.

    Ни страха смерти, ни больных метаний – только добрые от надежды глаза. Добрые от надежды глаза были у меня, когда я читала. И поныне…

    Да, Платонов может все это сделать.

    Но – добрые от надежды глаза. И верблюд становится нашим другом, ты обнимаешь его и смотришь на перекати-поле вместе с ним, смотришь, как на свою последнюю надежду… И умирать от голода становится не так страшно, как казалось за секунду до встречи с верблюдом. Ты понимаешь, что всю жизнь человек сидит на песке, не в силах встать, с надеждой глядя на своё счастье, которое катится, как перекати-поле… И не знает, как нужно плакать. И бредет через свою пустыню к обетованной земле, идет один, потом с людьми, потом опять один, отдает себя ради спасения других – все старо, как мир, как надежда.

    Смотришь на Платонова как на последнее пристанище скитающегося сердца.

    Боль, печаль, смерть, страх, одиночество, обреченность – что все это по сравнению с надеждой?

    Он [Чагатаев] не мог понять, почему счастье кажется всем невероятным и люди стремятся прельщать друг друга лишь грустью.

    Люди, почему?

    Читать полностью
  • Contrary_Mary
    Contrary_Mary
    Оценка:
    4

    Наверное, самое "человечное" из крупных произведений Платонова.

    Интересно было бы рассмотреть "Джан" как анти-"Чевенгур" или, скорее, джан - как анти-Чевенгур (без кавычек).