Мыться ей было негде – воды еле хватало только овцам, – и когда Джумаль становилось тяжко от сала на коже, она выходила туда, где дует ветер, чтобы ветер и песок освежали и очищали ее своим движением.
Он ежедневно ел баранье мясо и сало, тяжкая сила любви скоплялась в его сердце, не зная облегчения с милой женщиной, которая лежала горячая и безумная.
«Вот и все!» – шептала Заррин-Тадж, то есть вот вся ее жизнь, и чувствуется в уме, и обыкновенный мир стоит перед глазами, а больше ничего не будет. Она пробовала свое тело руками. Кости были уже близко, кожа засыхала от усталости, руки сработались до жил – это исчезает понемногу ее жизнь: луна восходит медленно, но закатывается скоро.
Но часто нужно было проходить долгие такыры – самую нищую, глинистую землю, где жара солнца хранится не остывая, как печаль в сердце раба, где бог держал когда-то своих мучеников, но и мученики умерли, высохли и легкие ветви, и ветер взял их с собою.