Цитаты из книг автора «Андрей Платонов»

находились три русских креста над чьими-то могилами и один обычный самородный камень, поставленный вертикально. На камне имелась высеченная надпись латинскими буквами: «Старая Джумаль».

Джумаль наклонилась к скелету – кости его давно иссохли, свернутый череп глядел в стену, нескольких ребер не хватало, и грудь была смята, точно ударом кувалды. В лохмотьях австрийской куртки она нашла карман, но никаких знакомых ей бумаг и памятной книжки там не оказалось.

Одною истекшей весною Таджиевой поручили определить место для опытного садоводства в глубине Каракумов.

После того события Джумаль долго не была на такыре с глиняной башней – десять лет. Она прожила все это время в Ашхабаде и Ташкенте и окончила сельскохозяйственный институт.

Но, вспомнив, что Джумаль проданная ему жена, Ода-Кара подполз к ней и лег рядом. Джумаль молча подпустила его, а потом, когда он крепко обнял ее и занял этим свои руки, Джумаль схватила его за бороду и воткнула ему в горло кинжал. Ода-Кара вместо крика только сумел прошептать последнее слово и умер. Джумаль свалила с себя мертвеца и приподнялась на локтях. Все пятеро спали, луна садилась в утреннее небо, кругом было просторно и чисто. Она решила, что, если ее мать-рабыня лежит мертвая где-то, пусть погибают в песках и все эти свободные и богатые.

Осел начал пить и выпил три бурдюка, пока не опился и не умер от гнойной воды. Джумаль. зная, что завтра она тоже умрет, жалела лишь, что будет далеко лежать от матери.

Она помнила умершую мать и других женщин своего племени – многие из них, когда умирал муж, смачивали водой яшмаки, чтобы иметь слезную влагу для сухих глаз.

В другой раз Катигроб принес девушке бусы из ракушек Аральского моря и поцеловал ее в губы.

Катигроб опомнился от своей мысли. Перед ним в ожидании стояла Джумаль, выросшая в тоске, в голоде, рабстве, но живая, чистая и терпеливая. Австриец поднял ее к себе на руки и поцеловал в темные, доверчивые глаза. Ночью Катигроб отнес покойную Заррин-Тадж далеко за пределы такыра и там закопал её в песчаную глубину. Сверху он насыпал холм, но его мог скоро развеять ветер, поэтому австрийский солдат произвел шагомерную съемку местности, привязавшись к постоянной пограничной черте такыра. Он не хотел, чтобы человек, даже мертвый, был забыт. Съемку он записал себе в памятную книжку.

Он, венский оптик, видит теперь одни миражи, исчезающие эфемеры света и жизни