Этот вопрос будто дал команду моему организму. Перед глазами отчетливо проносилась жизнь незнакомого мне мальчика, я то видел его со стороны, то как бы изнутри. Я словно стал невидимым свидетелем, парящим над потоком времени. Жизнь молодого человека развернулась передо мной, как бесконечная кинолента, проносящаяся сквозь годы. Я видел, как мальчик, хрупкий, болезненный и одинокий, рос в детском доме, где стены казались холодными, а улыбки – редкими гостями. Болезни его, словно тени, преследовали бесконечно, но не сломили. Я видел, как другие дети, словно хищники, кружили вокруг, нанося удары словами и поступками. Но парень оставался стойким, словно маленький дуб, что пробивается сквозь камни. Отличительные черты – ум и доброта – сияли ярче, чем любые обиды. Каждый миг его жизни, от первых неуверенных шагов до побед в учебе, от слез одиночества до редких моментов радости, теперь открылся для меня. Я видел все – и боль, и надежду, и силу духа, которая жила в этом молодом человеке, несмотря на все испытания, парень получился хороший. Я чувствовал, как мое сознание отрывается от привычного мира и устремляется в неизвестность. Куда меня теперь понесет мое новое тело? Мысли путались, но мне теперь верилось, и я уже почти чувствовал себя обладателем нового тела. Но стоило подумать, что так не бывает, как наваливался какой-то страх. Главное, чего я не знал, как мне теперь начать жить в моем новом теле, кое-какую информацию я получил. Но что будет дальше? Чем больше я в себе разбирался, тем больше я чувствовал, как моя собственная личность начинает растворяться, уступая место новому я.

В палату вошел главный врач, – высокий мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и уверенной походкой. Его лицо выражало спокойствие и профессионализм, в глазах читалась забота о пациентах. Он был одет в безупречно чистый халат, под которым виднелась темная рубашка и галстук. В руках он держал медицинскую карту. Его сопровождали несколько врачей, на лицах которых читалось легкое волнение. Главный врач внимательно меня осмотрел, сделал небольшую паузу, затем спросил:

– Ну что ж вы, голубчик, так неосторожно в поезде ездите?!

На этот вопрос мне было трудно найти слова, я молчал и делал виноватый вид, и действительно почему-то мне было стыдно перед этим врачом.

– Ну-с, молодой человек, как вы себя чувствуете? – спросил главный врач, заглядывая мне в глаза.

– Хорошо, – ответил я, и сам испугался своего голоса.

Теперь я говорил каким-то писклявым голосом, словно подросток, переживающий период ломки голоса. Этот высокий, звонкий голос казался мне чужим и нелепым. Я почувствовал, как краска заливает мое лицо, и постарался говорить тише, чтобы хоть немного контролировать этот новый неожиданный звук.

– Готовьте к выписке! – дал команду доктор и вышел из палаты.

Я сидел на кровати из скрипучих пружин, обхватив голову руками, пытаясь осмыслить происходящее. Главный врач мне сказал, что я упал в поезде, наверное, падая, я повредил себе голову. В словах доктора было что-то такое, что заставило задуматься. Неужели мое новое тело – это тело пьющего человека? Мысль о том, что я могу быть в теле человека, который злоупотреблял алкоголем, вызывало во мне смешанные чувства. С одной стороны это объясняло падение и травму, но с другой – я не готов был принять такую судьбу. Я не хотел быть тем, кем был этот человек до меня. Каким-то непостижимым способом в меня вселили информацию, я напрягался, хотел узнать о себе больше, но, к сожалению, я натыкался на невидимую стену. Дальше моя память меня не пропускала, и это напрягало больше всего. Я чувствовал себя чужим в этом теле, словно гость в незнакомом доме хозяев, который пытается понять правила и привычки тех, кто жил в этом теле до меня. Я закрыл глаза, мне хотелось досмотреть тот ролик, который я смотрел про этого парня, но как я ни старался напрячь свои мысли, ничего в голову не поступало, поэтому теперь мое будущее было неопределенным.

Дверь скрипнула, на пороге появилась молоденькая медсестра, она приятно улыбнулась и, глядя на меня, сказала:

– Власов на выписку!

Я Власов, в моей голове что-то щелкнуло, стало интересно, как мое имя, задавать вопрос было боязно, могут оставить долечиваться. Но очень хотелось. В моей голове пронеслась надежда, мне сейчас должны отдать мою одежду и наверняка личные вещи, это может мне помочь. Я теперь знаю, какая у меня новая фамилия.

Тем временем девушка шла рядом по длинному коридору, стены которого выкрашены в бледно-зеленый цвет, а пол покрыт скрипучим линолеумом. Мы прошли мимо нескольких дверей с табличками, на которых я прочитал непонятные мне слова. Наконец мы остановились у одной из дверей, медсестра открыла замок своим ключом. Я вошел вслед за ней, в нос ударил спертый запах старых вещей. Девушка поковырялась на полках и вытащила наволочку с набитыми в ней вещами. Я взял мешок, на котором висела большая бирка с надписью «Власов АМ». Так, хорошо, я уже знаю свои инициалы. Как мне спросить у нее свои имя? В голове завис вопрос.

– Переодевайтесь в свою одежду! – сказала медсестра почти приказным тоном, села за стол напротив меня, она открыла толстую тетрадь и стала что-то записывать. Я с нетерпением развязывал шнурок на мешке из наволочки, мешок открылся, показались мои вещи, первое, что я извлек, это были джинсы «Монтана».

Я медленно оглядел комнату, в которой царила атмосфера советского прошлого. Над столом, за которым сидела медсестра, на стене висел календарь, словно перенесенный из другой эпохи. На нем красовалась большая картина, посвященная Первомаю – дню, когда трудящиеся всего мира праздновали свои достижения и единство.

На картинке был изброжен рабочий, олицетворяющий собой мощь и силу советского народа. Над его головой, словно паря в воздухе, красовались большие красивые буквы СССР, выполненные в строгом, но торжественном стиле. Эти буквы, казалось, излучали гордость и уверенность в завтрашнем дне. Еще выше, на календаре, большими цифрами был написан год: тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Этот год, словно застывший во времени, напоминал о том, что когда-то все было иначе. Он вызывал в памяти образы эпохи, полной надежд и стремлений, но также и воспоминаний о строгом порядке и идеологии.

– Девушка, милая, сегодня какое число? – спросил я в надежде узнать дату; если она взглянет на календарь, то значит год как раз тот, который на календаре.

Девушка тяжело подняла голову и посмотрела на календарь.

– Двадцать пятое мая! – ответила девушка, потом продолжила: Переодевайтесь, я вас жду!

Я хотел снять больничные штаны, но обнаружил, что под ними у меня ничего нет. Стало неудобно, но голос медсестры звучал требовательно. Я отвернулся от нее и дернул штаны книзу. Из мешка достал трусы, быстро надел, затем джинсы и батник, на дне мешка лежал сверток, я развернул и увидел паспорт гражданина СССР и красный диплом об окончании металлургического техникума в Москве. Первым, что я открыл, это паспорт, на меня с фотографии смотрел молодой парень по фамилии Власов, Андрей Михайлович. Теперь понятно, в кого я вселился, вроде бы и неплохо, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, значит, мне сейчас двадцать четыре года. Какой прекрасный возраст! Диплом с отличием, без одной четверки, все складывается хорошо.

– Власов, вы как будто первый раз себе в паспорт посмотрели, давайте быстрее, вас там еще ваш друг дожидается уже третий час.

Друг – это хорошо, он мне сейчас все разъяснит. Посмотрелся в зеркало, на меня смотрел модный молодой человек. Я себе очень понравился, уж намного лучше выгляжу, чем раньше на восьмом десятке лет с двумя инсультами.

– Ну, что ж, я принимаю вызов судьбы! – глядя на себя в зеркало, произнес я.

– Вы про что? – удивилась медсестра.

– Спасибо, девушка, я пойду! – не отвечая на вопрос, попрощался я.

– Подождите, – остановила девушка, – дипломат возьмите!

Рядом стоял модный в те годы «дипломат», я решил проверить сразу и его содержимое, может, узнаю еще больше о себе, но он был надежно закрыт на замок. Я пошаркал по своим карманам, но ключа не нашел. Остается друг, который ждет на улице, может, он мне прояснит, что случилось со мной. Я снова попрощался с медсестрой и вышел на улицу, там ко мне подбежал среднего роста парень лет двадцати с длинными волосами и слегка загорелой кожей. На нем простая рубашка в синюю и белую клетку с закатанными рукавами до локтей. Рубашка заправлена в черные брюки, на ногах изрядно потертые черные туфли. Он быстро что-то говорил, интересовался про здоровье.

– Что со мной, было? – спросил я.

– Ты что, ничего не помнишь?

– Я сейчас, как младенец, который только что родился!

Парень на меня посмотрел с сочувствием.

– С чего начинать?

– С того дня, когда мы с тобой познакомились.

Друг, которого я совсем не помню, посмотрел на меня как на умственно больного, мы отошли от больницы, присели на лавочку. С этого места хорошо просматривалась больница, в ней было нечто, что притянуло мой взгляд, и я с непонятной ностальгией рассматривал старое здание. Больница имела несколько этажей, каждый из которых разделялся горизонтальными линями, подчеркивающими её масштаб. Небольшие прямоугольные окна создавали ощущение строгости и функциональности. Вход в больницу обрамляли массивные бетонные колонны, которые поддерживали навес, защищающий посетителей от дождя и солнца. Перед зданием располагался большой сквер с деревьями, кустарниками, многочисленными асфальтовыми дорожками через весь сквер, по обеим сторонам которых возвышались деревья, создающие приятную тень в жаркие дни. На многочисленных лавочках сидели люди в больничных костюмах, многие из них увлеченно читали книги, другие о чем-то оживленно беседовали. В просторной деревянной беседке, окруженной цветущей сиренью, собралась группа мужчин в больничных пижамах, одни из них оживленно играли в домино, а их громко поддерживали возбужденные болельщики.

Этот сквер меня поразил больше всего не только как идеальное место для прогулок и отдыха больных людей, прежде всего меня накрыла некая ностальгия. В памяти поочередно всплывали обрывки воспоминаний, образы, звуки, запахи. Я не мог понять, из какой жизни идут воспоминания, которые переполняли мой мозг, и чем больше я в них хотел разобраться, тем больше я понимал, что эти все мои воспоминания слишком размыты, чтобы сложиться в четкую картинку. Это чувство дежавю оставляло меня в непонятной задумчивости и ностальгии.

Мой друг подождал, пока я рассматривал больницу и парк, а когда я повернулся к нему, он глубоко вздохнул, поправил красиво уложенные волосы и начал рассказ:

– Мы с тобой в техникуме учились три с половиной года, в один день в армию уходили, но я попал в Венгрию, в танковые войска, а ты в Рязань десантником. Встретились мы с тобой через пять лет на вокзале в Москве, я ехал работать во Мценск, у меня тут родственники, и ты решил со мной поехать. Ты в вагоне выпил прилично и стал показывать попутчикам, как десантники с третий полки головой падают и им ничего не делается. А получилось вот как!

Я провел по голове, нашел три шишки, они немного еще болели.

– Я три раза прыгал?

– Вспоминаешь, да? – обрадовался друг.

Мне стало неудобно воспринимать мое новое тело как пьющего человека, но приходилось, надо этого моего друга хорошенько расспросить:

– В моей памяти совсем ничего не осталось, я даже тебя, как зовут, не помню.

– Меня Толик Ермаков зовут, ну а ты хочешь о себе узнать правду или тебе наврать? – в голосе Толика слышалось издевательство.

– Говори, Толян, все, как есть, если я какую-то часть своей жизни прожил неправедно, то пусть я это узнаю сейчас от тебя. Сделаю необходимые выводы и, быть может, я еще стану хорошим человеком. Если раньше был плохим…

– Да нет, ты уж так не пугайся, ты нормальный парень, отличник, мне всегда давал списывать на уроках. Я зубрил все уроки, чтобы получить хорошую отметку, а тебе все это так давалось легко. Память у тебя хорошая. Единственный твой недостаток, это как чуть выпьешь, так сразу становишься десантником, то кирпичи головой бьешь, то с полки вниз головой прыгаешь, и остановить тебя невозможно, упертый ты, как баран.

– За бубней смотри! – недовольно пробурчал я.

– Говорю, как есть, сам просил, – с досадой ответил Толик, но все же продолжил: – Встретились мы с тобой на курском вокзале, ты был весь взъерошенный, нервный, я тебе говорю, что еду во Мценск к своему дяде, там работать пойду на МЗАЛ.

– МЗАЛ – не понял я?

– Мценский завод алюминиевого литья, филиал московского ЗИЛа,

– Что дальше? – я почему-то начинал нервничать.

Там на вокзале ты сказал, что поедешь со мной, но точно то, что ты не собирался ехать в провинцию и решение принял спонтанно. Мне даже показалось, что ты от кого-то прятался! Меня попросил билет купить, а сам прятался за углом. Взволнован был очень сильно, что у тебя случилось, ты не рассказал. Еще попросил, чтобы на заводе нам с тобой комнату в общежитии дали на двоих с тем учетом, чтобы ты остался в ней один проживать, так как я буду жить у дяди. Еще могу предположить, по словам Славки Гаврикова, которого я встретил зимой, ты связался с плохими ребятами. С очень плохими, скорее всего, ты от них и сбежал.

Толик замолчал, дав мне возможность хорошенько все размыслить.

В голове все крутилось, я не понимал, с чего мне начинать эту новую жизнь, говорят, что очень умный, это, конечно, замечательно, я и в той жизни учился хорошо. Открыл свой паспорт, прочитал еще раз – Власов Андрей Михайлович. Обложка документа красного цвета, и на ней золотыми буквами написано СССР. У меня в душе поднялась гордость за этот паспорт.

Я еще раз проверил все карманы на наличие чего-нибудь, что могло мне напомнить об обладателе этого советского паспорта. В заднем кармане я пальцами почувствовал шелест бумаги, достал, это были небрежно скомканные три банкноты по сто рублей. Задумался, сколько это денег, много или мало?

– Ого! – воскликнул Толик. – Ты богач!

– Сколько это денег? – спросил я.

– Нам на заводе два месяца работать надо! Толик немного помолчал, потом добавил: – Или купить один вот такой дипломат на барахолке.

Я опять развернул паспорт, посмотрел страницы с личными данными, фотографией, а также разделы для отметок о прописке, семейном положении и воинской обязанности.

– Кто же ты такой, Андрей Михайлович? – сказал я со вздохом.

Толик взглянул на старого товарища с сочувствием, он несколько минут вспоминал, чем он еще может помочь, но, как назло, ничего не вспоминалось, они учились вместе, но друзьями не были.

Глава 3

Чувство, что я чужой в собственном теле, меня не оставляло. В глубине души я понимал, что все это не просто так, может, я тут появился, чтобы сделать что-то важное для страны и народа, может, я смогу сделать, чтобы Советский Союз не распался в тысяча девятьсот девяносто первом году. Я поймал себя на мысли, что размечтался о великом. К сожалению, работая на заводе, нельзя руководить страной. Вдруг меня осенило, может, это часто бывает, что люди попадают в другие тела и живут себе припеваючи вторую жизнь. Почему об этом никто не говорит в новостях, а пишут только в книгах о пападанцах. А как об этом мне сейчас рассказать людям? Ведь никто не поверит, упрячут в дурку, и пойди потом доказывай, что не верблюд. В голове ничего не складывалось, я обнял голову руками.

Толик обнял меня за плечи:

– Не переживай, все вернется, главное, что ты живой и здоровый. Я себя осуждаю за то, что зря тебе рассказал, что ты десантник, как бы тебя опять не потянуло после выпитой стопки водки на подвиги.

– Да нет, не зря, теперь я знаю наверняка, что пить мне нельзя, – сказал я уверенно.

– Ну, что, готов? – Толик встал со скамейки. – Бери с собой свой драгоценный дипломат и пошли на завод, что время терять. Нас мой дядя уже заждался.

– Почему драгоценный? – переспросил я.

– Ты им очень дорожил, я всегда мечтал иметь такую модную вещь, но без великого блата достать его невозможно, а на рынке очень дорого.

Я посмотрел на дипломат, попробовал его открыть, но опять безуспешно, замок запер его надежно, а ломать не хотелось, я передал его в руки Толику, и он с гордостью понес мою драгоценность. Мне поначалу это было смешно, но вспомнил свою прежнюю жизнь, из которой меня снесло обратно в эпоху моей молодости. Дипломат носили мужчины, это был классический аксессуар, владельцами которого могли быть либо люди с достатком, имевшие возможность купить его за большие деньги, либо люди со связями в специальных магазинах, куда товары поступали по распределению. Это делало дипломат еще более ценным и желанным. Он был символом не только статуса, но и принадлежности к определенному социальному кругу. Толик шел впереди, гордо неся в руке модную вещь, когда его встречали знакомые, все невольно обращали внимание на его ношу. Я шел чуть позади и не мешал Толику гордо нести мою вещь, дипломат был тяжелым и нести его мне не хотелось.

Вдруг впереди показался другой прохожий, на вид лет тридцати, в модном костюме. Его осанка и уверенные движения выдавали в нем человека успешного и уверенного в себе. Молодой человек в костюме оценивающе оглядел Толика. В его взгляде читалось легкое удивление и, возможно, даже некоторое пренебрежение, он, вероятно, подумал, как такой обычный человек в простой одежде мог позволить себе купить дипломат даже дороже, чем у него. Мне интересно было наблюдать за ними со стороны. Оценивающий и немного удивленный взгляд одного, и гордый вид другого, они очень долго рассматривали друг друга и не смогли пройти мимо. Они остановились, обменялись взглядами и словно почувствовали что-то общее, человек в костюме заговорил первым:

– Здравствуйте, удивительное совпадение, у нас с вами почти одинаковые дипломаты, но ваш лучше. Где вы его приобрели?

– В Москву съездил, оделся с ног до головы, – Толик поднял повыше дипломат, показывая, что новая его одежда лежит в нем.

– Я ездил в одно место, – задумчиво начал человек в костюме, – купил дипломат за сто пятьдесят рублей, точно такой, как у вас, продавали за двести пятьдесят, – растерянно произнес незнакомец.

– Вы пользуетесь большими деньгами, видно, у вас их в избытке. Мне же дипломат обошелся всего в сто рублей! – высокомерным тоном сказал Толик и, оставив встречного прохожего в недоумении, прошел мимо.

– Толян, красиво ты его отбрил! – одобрил я.