– Ну конечно! Владимир Владимирович так и распорядился: чтоб непременно была Элеонора Розова, в девичестве Соколовская, ибо только она одна способна мой взор ублажить. Делать ему нечего!

– Эля, ты перегибаешь. И вообще – не злоупотребляй моей добротой! Надеюсь, ты не думаешь, что я тебе тут байки про президентскую Администрацию сочиняю? С целью произвести впечатление на молоденькую журналистку?

Элеонора поняла, что и впрямь переборщила.

– Простите, Александр Михайлович. В части «молоденькой» комплимент, конечно, сомнительный, но… Можно тогда хотя бы не с вашим Митенькой?

– А нельзя! Вот нельзя, и всё! По тем же причинам. Некого. И так и сяк крутили. Ваши… хм… сильные взаимные чувства – не секрет ни для кого. Кстати, когда вы в последний раз вместе работали?

– В Ираке.

– Ох ты ж! А лет-то сколько прошло с той поры! И чего вы там не поделили? Вернулись, помню, как кошка с собакой. Что тогда случилось-то?

– Ничего, – показно-равнодушно пожала плечами Элеонора. – Просто не люблю жлобов и алкоголиков.

– А может, оттого чтоничего не, и?..

– Александр Михайлович!

– Всё-всё… Молчу… Митюша, конечно, выпивает больше нормы. Но насчет жлобства – нет, никогда не слышал.

– Это в вас мужская солидарность говорит.

– Возможно. Только вопрос, к сожалению, закрыт. Да там и всех делов-то на три дня: прилетели-улетели. Тебе с Митей там детей не крестить. Тем более, полетите в разных салонах. Тебе ж наверняка мужбизнес купит?

– Вот именно! Муж! А мог бы и родной канал!

– Мог бы. Но родной канал, как тебе известно, в режиме жёсткой экономии. И если съемочные группы у нас начнут летать бизнес-классом…

– Но я же – замгенерального?

– Да, но в Дамаск-то ты летишь как спецкор! – мгновенно, с реакцией теннисиста, парировал Генеральный.

В кабинет без стука, по-свойски, вошла секретарша.

– Александр Михайлович! Там, в приёмной, Медве… Ой, простите, Паша Бобков. Ему в бухгалтерии выписку не дают, говорят, требуется ваше разрешение… Он сказал, не уйдёт, пока вы не распорядитесь.

– Ничего, Катюша, пусть посидит, попреет, – отмахнулся Кул. – Ему полезно. Я ему, пидору, устрою гомофобию на нашем канале.

Элеонора и секретарша дружно фыркнули, какое-то время пытались сдерживаться, но затем, не выдержав, принялись хохотать в голос…

* * *

Я собирался лететь в хорошо знакомые места. Первый раз в Сирию я попал ещё в середине 90-х. Та командировка была стрёмной: мы заезжали в страну через Ливан, через долину Бекаа, и насмотрелись всякого…

За последние три года на Земле Шама (так сами сирийцы называют свою родину) я побывал раз десять и разных чудес войны наснимал там много. Очень много…

Вечером Образцов собирался в путь-дороженьку. Вернее так: сам он полулежал на диване, а его командировочную сумку со знанием дела сноровисто паковала 16-летняя дщерь Ольга. С высоты – не положения, но дивана – Митя наблюдал за дочерью и во взгляде его читался немой риторический вопрос: «Господи, Ольга! И когда ты успела такой взрослой стать?!»

Однако вслух он произнес совсем другое:

– Детёныш! Это становится недоброй традицией. Как только я в поездку – «пап, я пока поживу у тебя?» Ты что, мальчика своего сюда водишь?

Ольга прекратила хлопотать и с укоризной посмотрела на отца:

– Папа!!

– Что? – максимально невинно уточнил Митя.

– Я НЕ ВОЖУ к тебе мальчиков!

– Господи, неужели девочку?

– Пап!!!

– А что «пап»? Сейчас это модно.

– Я не вожу к тебе девочек. Я – натуралка! А девочек сюда водишь ты. И они, как кошки, пытаются метить территорию. То шпильки остаются, то ещё чего-нибудь. Я, когда прибираюсь, много разного интересного нахожу.

– Ты вгоняешь меня в краску.

– Не льсти себе! – изящно срезала дочь, и Митя поспешил вернуться на прежние рельсы разговора:

– Ты не думай, мне ж не жалко. Я знаю, что ты – персонаж серьёзный, ответственный. Я просто переживаю: как ребенок будет один, без горячей пищи, без… э-э… пригляда… Может, они там обижают тебя? И ты сбегаешь от тирании?

Ольга, фыркнув, сдула со лба прядку волос и возобновила процесс сборов.

– Пап, какая тирания? У людей затянувшийся медовый месяц. Им не до тиранства. И не до горячей пищи. Которую, между прочим, я же им и готовлю. Вместо того чтобы готовиться к ЕГЭ и читать Тургенева.

– Ты читаешь Тургенева?

– Постоянно. Когда не читаю Пруста.

– Оппаньки! И когда ты успела такой язвой стать?

– Вот и мамин… хм… друг тоже интересуется. Мама уверена, это твои гены.

– Я всегда считал, что у твоей мамы с чувством юмора – не очень. Мои шутки её вечно бесили. Но ТАК я считал до того, как она нашла себе мужика на 15 лет моложе. И вот это, я тебе скажу, прикол. Вот это – настоящий юмор!

– Пап, не будь ханжой. Ты же таскаешь сюда молоденьких просвистулек?

Вскочив с дивана, Митя принялся возмущённо расхаживать по комнате, которая с первого же взгляда представлялась тем, чем и была – типичным жилищем холостяка. Обустроенным, однако, со вкусом. Пусть и слегка казарменным.

– А ты не путай! Одно дело, как ты выражаешься, таскать сюда… Аки тать в ночи. А другое – жить в открытую, людской молвы и малютки доченьки не стесняясь. И потом – всё-таки я мужчина, а она…

– Па-па!! Ну ты же у нас современный! Ты же молодой, прикольный. Откуда в тебе этот дремучий мэйлшовинизм?! Ладно, я ещё как-то пойму, но если ты такое где-нибудь на людях брякнешь?

– А люди поймут, дочь! Если, конечно, они люди, а не мутанты-московиты… Слушай, а этот мамин Валерик, он по профессии, стесняюсь спросить, кто?

– Он стартапер.

– Свят, свят, свят… Беда пришла в наш аул! Олька, ты, главное, не дай маме этого стартапера в квартиру прописать!

– Пап! У меня всё под контролем. Да и мама… Не думаю, что она голову потеряла. Она не дура. Она просто… шалит.

От таких рассуждений у Мити, что называется, челюсть отвалилась:

– Что?! Да ты, детёныш, не по годам мудра!

– Вот нарожают таких как я, а вам потом восхищаться, – хмыкнула Ольга. – Короче, езжай спокойно. На пару с Розовой-Соколовской.

– О боги! А откуда ты и это-то знаешь?

– Я тебя в телецентре полчаса ждала, а меня ж там все знают! Я – телевизионный ребёнок. Так что всё в подробностях донесли.

– Ну да, ну да… – Митя неодобрительно покачал головой. – А ты что-то имеешь против? Элеоноры Сергеевны?

– По-моему, это она что-то против тебя имеет.

– И на чём основано подобное предположение?

– Так ведь все на канале знают, что ты над Элечкой постоянно издеваешься. А она на тебя по любому поводу начальству стучит.

– Что ж… Стучите, и вам откроют.

– Пап, а чего она злющая-то такая? У неё ж всё есть? И семья. И деньги. И слава. И красота. Про неё в модных журналах пишут.

– Считаешь, она красивая? – ушел от прямого ответа Митя.

– Не просто красивая – она ещё и стильная. Видно, что стерва, но такая… интересная. Ты смотри не влюбись там. С такими тётями проблем всяко побольше, чем даже с пятью стартаперами.

– Не переживай, не тот случáй. Мы с мадам Розовой – совсем в противофазах. На жизнь смотрим по-разному, хотим разного, имеем разное. Да и не такая это командировка – за три дня серьёзный разврат не учинишь.

– Значит, стареешь, – убийственно заключила дочь. – Мне у тебя на работе рассказывали, что раньше ты…

– Цыц, детеныш! Нашла кого слушать. Наговаривают они на нашу семью. Грех это…

Судя по ответной хитрованской улыбке Ольга всё-таки была более склонна доверять тому, что ей рассказывали про отца на канале…

* * *

Элеонора Сергеевна в командировку собиралась самостоятельно. Но, так же, как и Митя, под надзором. Не дочери, но супруга.

Учитывая, что, помимо многочисленных прочих активов, концерн Юрия Ильича Розова владел блокирующим пакетом акций флагмана отечественной судостроительной промышленности, определение «человек и пароход» соответствовало ему вполне. Впрочем, в семейном быту олигархические замашки господина Розова если и проявлялись, то в самой легкой, в самой невинной степени. Что, по нашим временам, согласитесь, редкость. Ну да, Эля знала, за кого выходила замуж. Хотя окружающие, понятное дело, и по сей день были убеждены, что в основе её решения связать судьбу с бизнесменом, входящим в первую полусотню российского списка Forbes, лежал исключительно расчёт.

– …Бельчонок, и всё-таки я не понимаю: какая такая объективная необходимость вдруг с неба свалилась?

Пока Элеонора укладывала вещи в навороченную сумку, супруг расхаживал по огромной, размерами со школьный актовый зал гостиной, продолжая вести затянувшийся семейный спор. Что, конечно, добавляло излишней нервозности и без того суетливым, заполошным сборам.

– Чтоб на огромном федеральном канале не нашлось ни одного корреспондента с действительным загранпаспортом? Да при необходимости паспорт за полдня сделать можно! Если у вас не могут – давай я сделаю?

– Юра! Я же тебе говорила! Дело не только в этом. Михалычу в АП намекнули, что Верховный якобы пожелал видеть именно меня.

– Да ладно?! – в интонации супруга проклюнулось профессионально-деловое. – С чего это вдруг? Или я чего-то не знаю? Что-то большое и важное мимо меня прошло, Бельчонок?

– Успокойся, не прошло. И не называй меня, пожалуйста, Бельчонком – я не грызун! Я тоже удивилась. Но проверить-то мы всё равно не можем.

– Ты меня недооцениваешь. Я вот сейчас при тебе сделаю один звонок…

Теперь к профессионально-деловой интонации добавилась щепотка хвастливой. Вот только Элеонора намека на всемогущество супруга не оценила:

– А зачем? Всё равно стопроцентного подтверждения или опровержения ты не получишь. Мы ж не знаем, кому и что было сказано. Даже если и… Что, предлагаешь мне Михалычу предъяву выкатить? Мол, зачем же вы, уже старенький и слепенький, бедную девчушку обманываете… это ж смешно. Ну, слетаю я. Несколько дней всего.

– Мы ведь с тобой ещё когда договорились?

– И, заметь, я все договоренности соблюдала! Детей рожала, как крольчиха. Из новостей ушла. Начальницей стала. Дом в порядке содержу. С тобой везде и всюду, как солдат. По поводу твоих командировок, кстати, ни разу, ни словечка не сказала, ни полскандала не закатила.

– Это правда, – как-то невесело подтвердил господин Розов, и в данном случае «невеселость» отчасти была обусловлена 15-летней разницей в летах с супругой. К слову, третьей по счету в его послужном брачном списке. – И я до сих пор не понимаю: то ли ты совсем, буквально, не ревнивая, то ли?..

– Юра, я ревнивая. Но – разумная. И я просто тебе доверяю. Ты на придурка не похож, на больного бабника тоже. Давай не будем ругаться на дорогу? Я ведь тебя всегда хорошо провожаю? Вот и ты меня хорошо проводи.

– Хорошо. Просто я за тебя очень переживаю.

– И я это очень ценю. Только кровь больше не пей, а? Я сама лететь не хочу, поверь. Тем более, с этим алкоголиком.

– Что, прям все время пьет? Без перерыва?

– Нет, но… Погоди, ты что? Из мужской солидарности его защищаешь?

– Да какая, к чертям, солидарность?!!

– Мужская!!

– О господи!.. Бельчонок, а что я детям, матери скажу?

– Всё, Юр! – Элеонора наотмашь, как шашкой, рубанула воздух ухоженной, два часа назад маникюршей надраенной ладошкой. – Уже на водевиль какой-то похоже! Точнее – на сериалы нашего канала. Скажешь своей маме, что ее неблагодарная невестка бросила детей и уехала развратничать в… в… В Казань, едрён батон!

– А почему в Казань?

– Юра-а!! Ну потому что там люто развратные татары! Ну весь мозг уже чайной ложечкой! Нам в аэропорт пора ехать, а я ещё не собрана… Ну миленький ты мой!