Мария отвечает смайликом. Она всегда была тихой — и потому самой опасной.

Джессика отключает телефон. Смотрит в зеркало. Из глубины амальгамы на неё глядит всё та же блондинка с карими глазами. Но в глубине зрачков — что-то твёрдое, как сталь, что-то, чего раньше не было.

День двенадцатый. Канун.

Отец Джессики за ужином спрашивает:

— Ты в последнее время какая-то… задумчивая.

Она поднимает глаза, улыбается. И впервые за две недели говорит правду:

— Просто думаю о подругах, папа. О том, как мы похожи.

Он не понимает. Конечно, не понимает. Мужчины редко понимают такие вещи. Он кивает, возвращается к своему супу.

Она доливает ему чай. Вишнёвые губы смыкаются на краешке чашки.

Завтра — пятница. Завтра — игра.

Крупно: её пальцы, гладящие край стола.

— Спокойной ночи, папа, — говорит она.

Он кивает. Уходит в гостиную, к своему креслу, к своему телевизору. А Джессика остаётся на кухне и тихо, едва слышно смеётся.

Это смех человека, который уже пересёк горизонт событий. Обратного пути нет ни у кого.

Клэр: Моника, ты коварная женщина, и я снимаю перед тобой шляпу. Но, как уроженка Оклахомы, я должна добавить ложку мёда в эту бочку дёгтя. В плане Джессики всё слишком гладко. Слишком идеально. А где хаос? Где та самая случайность, которая всё переворачивает с ног на голову? Я предлагаю в рассказе оставить лазейку для судьбы. Например — что у Марии перед самым вторником сломается каблук, и она будет в плохом настроении, и скатерть зацепится за пряжку. Маленькая деталь, которая добавит перцу. Чтобы в момент, когда всё идёт по плану, вдруг случилось непредвиденное. Я обожаю такие моменты — когда героиня планирует месть, а жизнь планирует своё. Добавь чуточку живого джаза в эту симфонию. А так — да, всё супер! Моника, продолжай. Я буду наблюдать из угла с попкорном. И если что — внесу хаос в самый нужный момент.

Оксана: Моника — богиня. Я сижу и чувствую, как у меня внутри всё кипит от восторга и ужаса одновременно. У меня есть только одно замечание, но оно важное. Моника написала план, но мне в нём не хватает запахов. Рассказ без запахов — как вино без аромата. Джессика готовит ловушку — но чем пахнет её комната, когда она пишет сценарий? Чем пахнет бар, когда она подкупает официанта? Чем пахнет вино, которое она льёт подругам? Я бы добавила: запах мужского одеколона, который остался на салфетке под столом и который она вдыхает перед сном, чтобы не забыть, зачем всё это. Этот запах — её якорь. Её топливо. Без него месть станет абстракцией. С ним — она превращается в плоть. А так — продолжай, Моника. Я не правлю, я дополняю. Твой курс — идеальный.

Моника: Девушки, я вас слышу. Оксана — запахи будут. Обещаю. Без них Брасс — не Брасс. Клэр — хаос будет. Я добавлю трещину в идеальном плане. И когда Джессика подумает, что всё идёт как по маслу — жизнь покажет ей дулю. Потому что месть никогда не бывает чистой. И это делает её живой. Дим? Ты добавляешь что-нибудь? Я пишу следующую сцену — саму игру. С крупными планами, запахами, неожиданностями и постараюсь с напряжением, от которого хочется закурить, даже если не куришь.

— Давай, Моника, — напечатал я. — Мне нечего добавить, я согласен со всеми вами.

«Игра. Пятница. Бар "У Кровавого Джо"»

21:47. Золотой час перед катастрофой.

Крупно: бокал вишнёвого вина.

Пальцы Джессики обхватывают ножку бокала — тонкую, хрупкую, как косточка колибри. Ногти её были покрыты прозрачным лаком — никакого цвета, никакого вызова, но в этом и был вызов. Она не пьёт. Вино — реквизит. Она ждёт.

Бар «У Кровавого Джо» вечером был другим. Лампы под зелёными абажурами горели ярче, скатерти казались темнее, воздух — гуще. Пахло жареным беконом, сладким вином и тем особым запахом, который бывает только в местах, где люди теряют свою обычную жизнь и находят другую.

Рядом — Лиза и Мария. Лиза в чёрной кожаной куртке, надетой на голое тело. Грудь её была открыта — две острые, нахальные вершинки, не боящиеся ничьих взглядов. Губы накрашены тёмной вишней — цвет, специально выбранный, чтобы блестел при тусклом свете и оставлял следы на бокалах, на сигаретах, на чужой коже. Мария в простом сером свитере, но под ним — кружево, чёрное, испанское, которое видно, только если знаешь, куда смотреть. Джессика знает. Она всё про них знает.

— Ну что, — Лиза откидывается на спинку стула, улыбается нагло, с вызовом. Куртка её скрипнула — этот звук был похож на вздох. — Мы готовы. Только теперь ты смотришь. А мы работаем.

— Я только смотрю, — кивает Джессика. Голос ровный, как натянутая струна. Ни вибрации. Ни дрожи.

Мария молчит. Она всегда молчит перед прыжком.

21:52. Вход.

Джессика видит первого. Мужчина — высокий, седеющий, с грубыми чертами лица, в дорогом пальто, которое он снимает на ходу. Он входит в бар не один. Рядом — второй мужчина. Чуть моложе, шире в плечах, с короткой стрижкой и золотым перстнем на мизинце. Друг. Коллега. Свидетель. Перстень блеснул в свете ламп, как чей-то подмигивающий глаз.

Джессика чувствует, как в груди вспыхивает холодное удовольствие. Друг — это зритель. Это удвоение стыда.

Она смотрит на Лизу. Та ещё не видит — занята своим отражением в ложке. Ложка искажала её черты, растягивала губы в уродливую гримасу, но Лиза этого не замечала.

— Лиза, — тихо говорит Джессика. — Твой столик. В углу. Скатерть в пол.

Она показывает взглядом. Тот самый №15. Та же бордовая пыльная скатерть. Та же тень, тот же запах старого ковра и чужих тайн. Скатерть чуть колыхалась — может быть, от сквозняка, а может быть, от дыхания чьих-то призраков.

Лиза усмехается. Встаёт. Поправляет куртку.

— Смотрите, девочки. Учитесь.

Она идёт к углу, слегка покачивая бёдрами. Джессика провожает её взглядом.

Лиза ныряет под скатерть за минуту до того, как мужчины сделают заказ и сядут за столик. Движение быстрое, отработанное — она словно всю жизнь только и делала, что ныряла под чужие столы.

Крупно: её ноги в грубых армейских ботинках исчезают под бордовым бархатом. Последнее, что видно, — блестящий мысок, царапающий пол, и тонкая щиколотка, обтянутая чёрным чулком.

21:59. Под столом.

Под столом — темнота, пыль и запах чужого пота, оставшийся от Джессики. Она прижимается спиной к холодной стенке. Сердце колотится — не от страха, от адреналина. Ей девятнадцать, она бессмертна, она смотрела «Секс в большом городе» и думает, что всё знает.

Крупно: её пальцы — с чёрным лаком, короткими ногтями — сжимают колено в ожидании. Лак местами облупился — следы нервного покусывания.

22:06. Процесс. Крупные планы.

Его рука — тяжёлая, с тёмными волосками, лежит на колене. Пальцы нервно барабанят по ткани брюк — он ещё не понимает, что сейчас произойдёт, но тело его уже знает.

Её пальцы — нащупывают молнию. Дёргают. Металл поддаётся со скрежетом, который слышен только им двоим.

Взгляд Лизы в темноте — расширенные зрачки, блеск азарта. Она не видит лица. Она не хочет видеть. Тень мужчины — всё, что нужно.

Его плоть освобождается из брюк. Твёрдая, с тёмной пульсирующей головкой. На коже — тонкая сетка вен. Одна вздутая, синеватая, бьющаяся в своём ритме, не совпадающем с ритмом сердца.

Её губы — вишнёвые, влажные — раскрываются. Кончик языка касается головки. Соль. Кожа. Запах мужского мыла и ещё чего-то, что не смывается мылом. Она берёт глубже — и давится. Спазм горла, слёзы на глазах, но она не останавливается.

Никто не слышит её всхлипа. Музыка в баре громкая — старая кантри-песня, от которой хочется плакать и смеяться одновременно.

22:09. Друг.

Крупно: друг сидит рядом. Он не знает, что происходит под столом. Он поднимает бокал, чокается с пустотой — потому что его приятель молчит, откинувшись на спинку стула, сжимая подлокотники так, что костяшки побелели.

Друг ухмыляется:

— Ты какой-то напряжённый. Расслабься.

Мужчина не отвечает. Его пальцы сжимают подлокотник — побелевшие костяшки, вздутые вены на тыльной стороне ладони.

Лиза работает быстро — не от мастерства, от адреналина. Её челюсть ноет тупой, нарастающей болью. Слюна течёт по подбородку — тёплая, смешанная с вишнёвой помадой. Она не останавливается. Она чувствует, как он напрягается — всем телом, как натянутая струна.

Крупно: её горло, когда она глотает. Мышцы шеи двигаются волной — раз, два, три. Она не пролила ни капли. Она гордится собой.

Мужчина замирает на секунду. Потом встаёт. Молния застёгивается — резкий звук, похожий на выстрел.

22:12. Под столом. Второй раунд.

Крупно: его ботинки — на размер больше, с золотой пряжкой.

Лиза колеблется секунду. Но Лиза — не трусиха. Она тянется к ширинке. Расстёгивает. Он даже не вздрагивает — минет в баре, под скатертью, что может быть естественней?

Крупно: плоть второго — толще, длиннее, с тёмной головкой и запахом пота и табака. Лиза сжимает челюсть — приготовилась к трудностям. Она берёт. Глубже. Ещё глубже. Давится — но не останавливается. Слюна течёт по подбородку, помада размазалась до ушей, но она работает, как машина, — ритмично, неумело, отчаянно.

Крупно: её глаза в темноте — красные, воспалённые, с подтёками туши. Она хочет закончить. Она почти ненавидит Джессику за это испытание. Но она не останавливается.

Второй кончает быстрее. Она глотает, давится, кашляет — и закрывает рот ладонью, чтобы не было слышно.

Мужчины встают. Уходят. Бросают на стол смятые купюры — не зная, что платят не только за виски, но и за то, что только что произошло под скатертью.

22:15. Выход.

Лиза выползает из-под скатерти — грязная, мокрая, с размазанной помадой до самых скул. Волосы висят сосульками, слипшиеся от пота. Коленки красные, содранные об ковёр, — шрамы, которые будут заживать неделю. Она садится за столик к девушкам, хватает бокал вина и залпом пьёт. Вино течёт по подбородку, смешиваясь с остатками помады и чужим вкусом.

— Два, — выдыхает она с гордостью и отвращением одновременно. Голос её охрип, словно она кричала, хотя она не кричала. — Я сделала двух.

— Я знаю, — улыбается Джессика. Улыбка её была тонкой, как лезвие. — Я считала.

Мария смотрит на Лизу с уважением и лёгким ужасом. В её тёмных глазах — что-то, чего она сама ещё не понимает.

А Джессика смотрит поверх их голов — на дверь, в которую выходят оба мужчины. Они уходят вместе, хлопая друг друга по спинам, смеясь чему-то. Лиза не видит их. Не оглядывается.

22:17. Крупно: Джессика поворачивается к Марии.

Голос её — мягкий, как масло на горячем хлебе.

— Мария. Твой выход. Завтра. Бар «Старый маяк».

Мария поднимает глаза. В них — любопытство и страх, смешанные в равных долях.

— Я сделаю это, — говорит она наконец. — Но если ты что-то задумала…

— Я не задумала, — перебивает Джессика. — Там такой же столик. Скатерть в пол. Ты залезешь — и сделаешь. А потом вылезешь и поблагодаришь меня.

Она улыбается. Белые зубы. Ледяные глаза, покрывшиеся инеем. Джессика поднимает бокал — всё ещё полный, всё ещё нетронутый.

— За игру, — говорит она.

Они чокаются. Звон стекла, похожий на звон разбитого обещания. А Джессика не пьёт. Она никогда не пьёт в этой игре. Она — режиссёр. У режиссёра должна быть ясная голова.

«Суббота. Бар "Старый маяк"»

Мария готова. С самого начала.

22:00.

Бар «Старый маяк» был другим — меньше, темнее, интимнее. Он пах виски и старыми сигарами, а ещё — морем, хотя море было в трёх милях отсюда. Стены, обшитые тёмным деревом, впитывали звуки, делали их глуше, интимнее. Лампы здесь были не зелёные, а янтарные — их свет ложился на лица, как старая фотография.

Мария пришла с Джессикой. Лиза осталась дома — обрабатывать содранные коленки. Джессика выбрала столик в углу. Сказала:

— Вон там, в глубине. Столик с красной скатертью в пол. Твой мужчина уже там. Сидит один. Под стол можно залезть незаметно, со стороны барной стойки. Я проверяла сама. Сделаешь — и мы уходим.

Мария смотрит на столик. И видит ботинки. Коричневые, с тонкой шнуровкой и поношенным каблуком, начищенные, но старые — такие ботинки носят годами, не желая расставаться с привычной вещью.

Мария замирает. Кровь отливает от лица — она чувствует это, как холодную волну, пробежавшую от макушки до пят.

— Что-то не так? — спрашивает Джессика, притворяясь, что не замечает. Голос её был бархатным, обволакивающим.

— Нет, — отвечает Мария. Голос её твёрд, как сталь. — Всё правильно.

Она не говорит Джессике, что узнала мужчину. Это старый друг отца — она помнит его с детства, помнит его смех на семейных пикниках, его руки, подбрасывавшие её в воздух, когда ей было пять. Она думает: Джессика не знает. Для Джессики это просто случайный мужчина. Игра есть игра. Но Мария знает.

Крупно: её глаза. В них — бездна. Ужас, стыд и — странное, запретное, как плод с запретного дерева — любопытство.

Она не может отказаться. Если она откажется, Лиза и Джессика будут смеяться. Назовут трусихой. Сплетня разойдётся по всему кампусу, как круги по воде от брошенного камня. Мария — гордая. Мария не проигрывает.

Она идёт к столику. Каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым ударом. Садится на колени. Ковёр здесь был другим — более жёстким, пахнущим табаком и временем. Ныряет под скатерть. Красный бархат смыкается за ней, как вода над головой утопленницы.

22:07.

Под столом темно. Пахнет кожей, мастикой для обуви и тем особым запахом, который бывает только у мужчин, проживших долгую жизнь, — табак, пот, старый диван, одеколон, нанесённый утром и почти выветрившийся к вечеру. Мария зажимает рот рукой, чтобы не закричать. Или не засмеяться. Она сама не понимает, что чувствует.

Он не видит её. Не знает.

Она протягивает руку к ширинке.

Крупно: её пальцы — смуглые, длинные, с идеальным маникюром — расстёгивают молнию.

Она делает это медленно, как будто в трансе. Как будто смотрит на себя со стороны — девушка под столом, незнакомец сверху, и ни один из них не может остановиться.

Крупно: она никогда не видела его раньше, только на снимках, — и теперь запомнит навсегда. Форма, запах, пульсирующая вена с левой стороны.

Крупно: её губы — бледные, дрожащие — раскрываются.

Она не хочет. Но она делает. Медленно. С отвращением. С закрытыми глазами. Она думает о чём угодно — о фильмах, об учёбе, о том, что завтра будет дождь и она пойдёт в библиотеку. Лишь бы не думать о том, чей член у неё во рту.

Мужчина молчит. Он не знает. Он принимает услугу как должное — как случайную удачу в пьяном баре, как чудо, о котором не спрашивают.

Крупно: её горло — когда она глотает. Не проронив ни звука.

22:14.

Она вылезает из-под скатерти. Ровно, спокойно, как будто только что вернулась из туалета. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Садится за столик к Джессике. Движения её были механическими, как у куклы.

— Всё, — говорит она. Голос не дрожит. Ни одной ноты, ни одной фальши.

— Ты молодчина, — улыбается Джессика. — Пойдём.

Они выходят из бара. Ночь встретила их прохладой и запахом озона — где-то далеко собиралась гроза. Холодный ветер с набережной треплет волосы обеих, бросает пряди в лицо, как пощёчины. На улице Мария останавливается. Смотрит на Джессику в упор. Долго. Молча. Взгляд её был тяжёлым, как ртуть.

— За что? — шепчет Мария. Одно слово, но в нём — всё.

Джессика наклоняется к самому её уху. Говорит тихо, почти ласково:

— За то, что вы втянули меня в эту игру. Теперь мы все в одной луже. И назад дороги нет ни у кого.

Она отстраняется. Улыбается. Уходит, покачивая бёдрами, — силуэт, растворяющийся в ночи.

Мария стоит одна под фонарём. Свет его был жёлтым, мертвенным, и тень её лежала на асфальте — длинная, одинокая.

Крупно: её лицо. Глаза сухие. Губы сжаты. Она не заплачет. Никогда. Но она запомнит.

«Дома у Лизы. Пятница, ночь»

Лиза вошла в дом, чувствуя себя богиней.