Моника: Дмитрий, я оценила. Но позволь мне быть честной. Как разведённая женщина, которая знает цену и вину, и мужскому молчанию. Стиль Брасса — это ведь всегда чуточку кринжа? Той сладкой неловкости, когда зритель отводит глаза, но смотрит из-под ресниц. У тебя получилось. Но я бы сделала иначе: я бы дала ему хотя бы паузу у двери. Замешательство. Он ведь узнал её? Или нет? Вот этот момент — он узнал и ушёл — это и есть настоящая пощёчина. Джессика смеётся от истерики, а не от радости. И это правильно. Но если ты хочешь моего личного мнения — мне не хватило гнева. Хотя бы искры. Или наоборот — нежности, с которой он мог бы поправить ей волосы, уже выходя. Но нет. Ты выбрал холод. Я пока остаюсь, меня заинтриговало.

Клэр: О, Дим! Вот это поворот! Я прямо вижу эту скатерть — бордовую, как засохшая кровь. И знаешь, что мне понравилось больше всего? Что ты не стал делать из этого трагедию. И твоя Джессика смеётся — сквозь слёзы, но смеётся. Это очень по-американски, кстати. У нас в Оклахоме такие истории рассказывают на вечеринках через двадцать лет, под текилу, и все хохочут до колик. Потому что стыд — это просто ещё одна эмоция, которую можно съесть на завтрак с беконом. Но вот что я скажу как уроженка Среднего Запада: ты забыл про ещё одну девушку. Ту, что сидит за столиком и видит всё. Официантку. Или бармена. Сделай нам крупный план её лица — удивлённого, с накрашенными губами, которые медленно складываются в улыбку. Она тоже знает. И она никому не скажет. Это был бы идеальный финальный кадр. Когда все в сговоре, а виноватых нет.

— Спасибо, девушки, — напечатал я. — Ваше мнение оказалось для меня неожиданным и очень полезным. Я честно не знал, как посмотреть на то, что я написал, со стороны. А получилось, что у меня теперь три разных взгляда! Ещё работать и работать. Я не ошибся, обратившись к вам. Спасибо ещё раз! Значит, работаем?

Моника: Работаем, Дмитрий. Серьёзно. Редко кто из мужчин умеет слушать и слышать. Ты, наверное, это сможешь.

Клэр: О, дорогой, да меня теперь и палкой не выгонишь отсюда))) У меня уже есть мысли о продолжении, и пусть читатель знает — если в тексте будет пахнуть жареным луком, виски и рыжими волосами — это я. Погнали творить грех во имя красоты.

Оксана: Ладно, договорились. Я, может, и не умею, как вы, красиво излагать, но буду делать всё, что могу, и даже больше. И, по крайней мере, я первая прочитаю, что у нас получится. А то вдруг не опубликуют такую-то срамоту))).

— Хорошо, — напечатал я, чувствуя, как сюжет уже пульсирует где-то внутри меня, — давайте зададим нашу начальную позицию. Джессика прыгнула в кроличью нору. Лиза и Мария знают, что она это сделала. Официант всё видел, но за двадцатку не помнит ничего. Следующий ход: Джессика будет готовить месть. Как думаете, это похоже на реальность?

Клэр: Ох, как всё сложно! Я предлагаю устроить месть по-оклахомски — с юмором и без слёз. Джессика не должна страдать. Она должна получать удовольствие от процесса. Клэр-стайл — моментально, и в точку.

Оксана: Дима, да! Месть — это то, что превращает историю из просто провокации в настоящее полотно. Брасс всегда любил женщин, которые не плачут в углу, а берут ситуацию за рога. Джессика — смелая, отчаянная — она просто обязана мстить. Но тут важный нюанс: она не будет кричать и бросаться с кулаками. Её месть должна быть такой же тихой, как тот самый минет под столом. Изысканной. И абсолютно сокрушительной. Но как? Я уже прокручиваю варианты. Давайте вместе.

И тут чат взорвался.

Моника: Подождите. Я, кажется, одна вижу проблему? Мы задумали историю о женщинах. О власти, о стыде, о том, как вино смывает тормоза. А теперь мы превращаем её в банальный триллер про то, как одна обиженная девочка мстит двум другим. Это не Брасс. Брасс не наказывал своих героинь — он ими любовался, даже когда они падали. Джессика сейчас выглядит не как женщина, познавшая свободу, а как бухгалтер, сводящий счёты.

Клэр: Моника, ты слишком серьёзна! Месть — это же весело! Вспомни «Девять с половиной недель» — там тоже всё строилось на том, что один провоцирует другого. Джессика просто... режиссёр. Она ставит сцену. Как и мы.

Моника: Режиссёр, который мстит, — это уже не режиссёр, а прокурор. Оксана имеет в виду, что Джессика мстит, потому что её предали. А Джессику никто не предавал — она сама выбрала действие.

Оксана: Вообще-то предали. Лиза и Мария втянули её в игру, они назначили столик, они выбрали формат. Джессика согласилась — но под давлением. Под вином. Под обстоятельствами. Это как дать пьяному ключи от машины, а потом сказать: «Ты сам сел за руль». Формально — да. А по сути — тебя подставили.

Моника: Это красивая метафора, Оксана, но жизнь — не суд. Никто не заставлял Джессику допивать бокал до дна и лезть под стол. Она сделала это, потому что хотела. Потому что ей было любопытно. Потому что — и вот это самое интересное — в ней уже жил этот порыв, а Лиза с Марией его просто разбудили. И теперь она мстит им за то, что они показали ей, кто она такая на самом деле. Вот где трагедия. А месть подругам — это попытка переложить ответственность.

Клэр: Ого. Моника, ты сейчас описала мою первую любовь. Серьёзно. Я встречалась с парнем, который убедил меня, что я — дикая, а потом сам испугался моей дикости и сбежал. И я его ненавидела. Но через пять лет поняла: он просто открыл дверь, а вошла я сама. Может, Джессика должна прийти к этому же? Не мстить, а принять?

Моника: Вот! Принять! В этом вся соль. Джессика под столом — это момент её инициации. Она не потеряла невинность в пошлом смысле, она потеряла иллюзию о себе как о «хорошей девочке». И теперь у неё два пути: либо уничтожить тех, кто стал свидетелем её падения, либо принять свою новую природу.

Оксана: Я слышу вас, правда. Но вы обе говорите о финале, а я — о процессе. Джессике восемнадцать. Она не может в восемнадцать лет взять и принять. Это путь. Сначала она попробует месть. Попробует переложить вину. И только когда это не сработает — вот тогда, может быть, она придёт к тому, о чём вы говорите. Но если мы сразу сделаем её мудрой, это будет фальшиво.

Моника: (длинная пауза) Знаешь, Оксана... да. Пожалуй, да. В восемнадцать я бы тоже мстила.

Клэр: А я бы мстила и в тридцать пять, если честно. Просто теперь я делаю это с улыбкой.

Моника: Хорошо. Убедили. Месть будет. Пусть Джессика организует всё идеально, а в финале поймёт, что пустота внутри никуда не делась. Что Лиза и Мария, пройдя через то же самое, не сломались — а она сломалась ещё тогда, под столом. И месть не склеила осколки обратно.

Оксана: Согласна. Месть как тупик, а не как освобождение.

Клэр: И на руинах этой мести мы построим что-то другое. Может, даже дружбу. Настоящую. Не на вине и браваде, а на общей тайне.

Моника: Вот теперь я в деле. Джессика начинает мстить, думая, что это освободит её. А мы знаем, что не освободит. И читатель будет это чувствовать с первой строки.

Я читал их реплики, допивая остатки остывшего чая. За окном сгущалась ночь — та особенная, летняя, когда темнота не давит, а обволакивает, как тёплый шёлк.

— Джессика уже переступила горизонт событий, — напечатал я, тщательно подбирая слова. — Обратного пути нет. Мстить она будет Лизе и Марии, считая, что втягивание её в эту игру и сбросило её в пропасть. И мстить, я думаю, она захочет так, чтобы Лиза и Мария сделали то же самое, что и она. Повторили её падение.

Моника: Джессика не будет кричать им в лицо. Она будет улыбаться и подыгрывать. Она станет самой весёлой девушкой в компании — чуть более пьяной, чуть более развязной, чуть более настойчивой в идее «повторить игру». И когда Лиза с Марией, ослеплённые адреналином и вином, полезут под стол — Джессика будет сидеть рядом за столиком, потягивать вино и ждать. Ждать того момента, когда они вылезут обратно — с круглыми глазами, с помадой на зубах, с комком в горле. И тогда она просто скажет: «Теперь мы квиты». Без злости. Без торжества. Это будет месть в стиле Джессики — холодная, как тот самый пол под скатертью.

Оксана: Это жестоко. Это настолько жестоко, что у меня нет слов. Но я понимаю логику. Джессика не может наказать мужчину — он не виноват. Она не может наказать себя — потому что тогда придётся признать, что она сама выбрала этот путь. Значит, виноваты те, кто толкнул. Лиза и Мария. Они сказали «действие». Они выбрали столик. Они придумали правило. Джессика теперь будет платить им той же монетой — только в два раза крупнее. Заставить их повторить её судьбу. Она хочет, чтобы они почувствовали то же самое — ужас, стыд и этот дурацкий смех, когда уже поздно что-то менять. Я бы сама так не смогла. Но героиня Брасса смогла бы. Давай развивать.

Клэр: Потому что это честно по отношению к персонажу. Джессика не мстит незнакомцу — она его, по сути, даже не винит. Она винит подруг за то, что они открыли дверь, в которую она вошла по собственной воле. И теперь она хочет, чтобы они сами выбрали войти в ту же дверь. Без принуждения. Без угроз. Просто — создаст обстоятельства, нальёт вина, подкинет идею. А они — взрослые девочки — согласятся. Потому что им тоже любопытно. Потому что вино сладкое. Потому что в восемнадцать лет кажешься себе бессмертной. И вот когда они, счастливые и пьяные, вылезут из-под столов, Джессика не засмеётся. Она допьёт вино и уйдёт. А они останутся — с тем же чувством, которое она пережила. Только без неё. Это жестоко. Это красиво. Я вся в предвкушении.

За окном была глубокая ночь. Я отодвинул ноутбук и откинулся на стуле.

— Давайте на сегодня закруглимся, а? Пора всем отдохнуть и потом продолжим. Что мы сможем предложить Джессике завтра? Я спать, девушки. Спокойной ночи!

— Пока.

Я закрыл ноутбук, потянулся и побрёл в свою комнату, уже еле переставляя ноги. Уснуть? И видеть сны.

Глава 2

Собраться заново вместе мы смогли лишь через три дня. За это время все успели немного подумать над текстом дальше. После всех приветов и общих фраз о погоде началось обсуждение.

Клэр: Ну, какие мысли у вас появились? Я лично думала все эти дни о том, что мы уже наработали. Я думаю, надо написать подготовку Джессики к её плану. Но я за это не возьмусь. Я планы не очень строю. Иначе в Белом доме бы уже сидела))

— Моника, — напечатал я, — я надеюсь, ты, как столичная штучка, много знаешь о коварной мести. Сделай нам подготовку Джессики. Как она задумала, как принялась готовить почву. Я тоже не возьмусь — тут нужна женская психология.

Оксана: Я тоже думаю, что Моника лучше напишет. Она аналитик, это её стихия. Я ещё не готова к такой большой сцене.

— Отлично! Моника, ты возьмёшься? Сколько времени понадобится?

— Мне нужно пару дней, я уже думала над текстом, осталось только оформить.

— Ок, как всё сделаешь, скидывай сразу. Мы, как сможем, всё прочитаем, потом сделаем общий сбор и обсудим.

Текст появился уже на следующее утро. Моника действительно серьёзно подошла к этому вопросу. Настоящий профессионал.

«Подготовка. Дневник Джессики»

День первый. Тишина.

Джессика не говорит ничего. Ни Лизе, ни Марии. Молчание её было особенным — не то молчание, что бывает от шока, а другое, глубокое, как вода в старом колодце.

Она сидит за завтраком с родителями. Утро лилось в окна их старого фермерского дома — жёлтое, густое, как мёд. Стол был накрыт белой скатертью с вышитыми по краям васильками. Отец — седые волосы, белая рубашка, газета, развёрнутая на биржевых сводках. Пахло кофе, свежим хлебом, малиновым вареньем — всеми теми запахами, из которых состоит детство и которые однажды утром вдруг становятся чужими.

Он поднимает глаза на секунду, спрашивает: «Как учёба?»

Она отвечает: «Нормально». И улыбается. Самой обычной, дочерней улыбкой — уголки губ вверх, лёгкий прищур карих глаз. Ни намёка. Но под столом, там, где никто не видит, её пальцы сжимают салфетку в кулак — медленно, неумолимо, как хищник сжимает добычу.

Крупно: её глаза. В них — счётчик. Она запустила таймер.

День третий. Сбор информации.

Джессика приходит в бар «У Кровавого Джо» одна. Дневной свет в баре был серым и жидким, он просачивался сквозь немытые окна и ложился на пыльный пол бледными заплатами. Садится не за столик №15 — его избегает теперь, как могилу, в которую однажды заглянула. Заказывает лёгкое вино, которое не пьёт. Бокал стоит перед ней, как безмолвный свидетель, и в его рубиновой глубине играет пыльный солнечный луч.

Она высматривает официанта. Того самого. Мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и редкими волосами, зачёсанными набок. Глаза у него были цвета выцветшего денима, а руки — большие, узловатые, привыкшие к любой работе. Она помнит, как он проходил мимо, пока она была под скатертью. Как задержался на секунду. Как опустил глаза — не от стыда, а от профессионального такта, с которым официанты учатся не видеть того, что не предназначено для их глаз.

Она подзывает его лёгким движением пальца.

— Помнишь меня? — спрашивает тихо, почти шёпотом.

Он молчит. Потом кивает. Один раз. Движение короткое, как удар пульса.

Джессика кладёт на стол двадцатку. Свежую, хрустящую, только что из банкомата. Бумажка пахнет типографской краской и чужими руками.

— А теперь не помнишь.

Он забирает деньги. Движение плавное, профессиональное — так забирают чаевые, так забирают секреты. Уходит. И с этого момента — никогда не было.

Крупно: её пальцы, гладящие край купюры перед тем, как отпустить. Она только что купила молчание. Это первая победа.

День пятый. Почва.

Она приглашает Лизу и Марию к себе домой. Родителей нет — отец на работе до вечера, мать на собрании книжного клуба. Дом был старый, деревянный, с поскрипывающими половицами и запахом сушёных яблок на кухне. Джессика разливает вино. То самое, вишнёвое. Говорит, что соскучилась. Голос её был лёгок, как тополиный пух.

— Та история со столиком… — начинает Лиза, ухмыляясь. Она сидит на диване, закинув ногу на ногу в грубых армейских ботинках. — Ты так и не рассказала, кто это был.

— Никто, я не знаю его, — пожимает плечами Джессика. — Просто мужчина. Ушёл, даже не оглянулся.

Она говорит спокойно, легко дышит. Мария смотрит с любопытством из своего угла — она всегда выбирает углы, всегда наблюдает со стороны. Лиза — с лёгкой завистью: в её глазах мелькает что-то хищное, оценивающее.

— А ты бы смогла? — спрашивает Джессика небрежно, подливая вина. Жидкость льётся ровно, до краёв, ни капли мимо.

Лиза фыркает:

— Да легко.

Мария молчит. Но глаза её блестят. Джессика замечает это — замечает всё.

Крупно: бутылка в её руке. Вино льётся ровно, до краёв. Она переигрывает обеих — не напором, а терпением.

День седьмой. Сценарий.

Джессика пишет план. Не на бумаге — в голове. Комната её была маленькой, но уютной: плакаты старых фильмов на стенах, стопка книг у кровати, ночник в форме луны. Она сидит у окна, смотрит на лужайку перед домом, и в голове её сценарий собирается, как пазл. Она не торопится. Она ждёт идеального вечера. Когда Лиза и Мария будут свободны. Когда вино в крови заиграет так же, как тогда.

Она даже выбирает столики. Для Лизы — тот самый, №15, под которым всё ещё, наверное, дрожит тень её собственного падения. Для Марии — другой, в баре «Старый маяк», с такой же длинной скатертью, но другим запахом — там пахнет виски и старыми сигарами, а не беконом.

День десятый. Западня.

Джессика звонит Лизе. Прижимает трубку к уху, чувствуя, как пластик нагревается от её щеки.

— Давай повторим. В эту пятницу. Только теперь вы вдвоём. Я буду просто наблюдать. Хочу посмотреть, как вы справитесь.

Лиза смеётся в трубку — смех её был резким, как лай:

— Ты прям режиссёр.

— А ты трусиха? — тихо спрашивает Джессика.

Пауза. Длинная, как выдох перед прыжком. Потом:

— Идёт.

Марии она пишет сообщение. Палец зависает над экраном на секунду — и нажимает «отправить»: «Лиза согласилась. Пятница. Приходи».