Варко добыл из-за пазухи небольшой кошель и высыпал содержимое в подставленную ладонь. Женщина с ухмылкой посмотрела на небольшую горку монет, которые для Варко были кучей деньжищ. Руку ее охватило яркое сияние, ощутимо дохнуло жаром… и деньги, вдруг стали лужицей расплавленного металла, который каплями скатился с расслабленной кисти и затерялся в траве. Старая захохотала и с лёгкой надменность произнесла:

– И это самое ценное?! Ну, гостенёк, печалишь ты меня. И как прошёл во двор ко мне, ума не приложу? Разве что в подружке твоей дело... Обратно вот, пожалуй, что и не выйдешь.

Варко стоял как оглушенный: вот так взять и все накопленное враз…

– Как не ценное-то?.. Это ж на свободу коплено, считай жизнь моя!.. – вырвалось наконец возмущение.

– Жизнь? Свобода? – лицо Старой оказалось вдруг совсем близко к Варкиному: казалось дыханием опаляет, глазами до нутра язвит. – Не стоят ничего твоя жизнь и свобода сами по себе. Ни-че-го! Просто слова. Как и это – просто металл. Ценное! Печалишь, гостенёк, печалишь. Время моё попусту тратишь. Нет, не выйдешь обратно.

Холодом могильным потянуло, озноб у Варко по спине побежал. Вспышкой проступил в облике миловидной женщины облик старой карги с лицом-черепом, обтянутым желтой кожей, седыми космами и горящими в проваленных глазницах углями – словно солнцем тело под просторной рубахой высветило, только страшно.

Тут Альма неожиданно сильно Варко назад задвинула, сама вперед вышла:

– Отпусти его. Я здесь пока останусь. Он принесет что нужно, – потом к парнишке повернулась: – Иди, ты поймешь. И возвращайся скорей.

Варко растерянно стоял, смотрел на такую спокойную тоненькую Альму, на то, как Старая поглядывает на неё с одобрением, на него с насмешливым интересом, и не знал, что же ему делать? Как это, взять и бросить Альму здесь, где людей на колья развешивают, и такое под внешней обычностью прячется? И противится этой ведьме не пойми как, и просто уйти ноги отказываются.

Наконец Старая подошла к Альме, на плечо ей руку положила, подогнала Варко:

– Иди, иди уже. Отпускаю пока, раз так. Да шибко не мешкай, не жди, пока я проголодаюсь. – Альма на это и глазом не повела, так и стояла спокойно.

Варко начал пятится, все быстрее, потом совсем развернулся и вышел за тын.

* * *

Дорогу обратно он плохо запомнил. Руки сами проверяли шестом надежность пути, ноги шагали, а в голове крутилось только одно: как же быть? К кузнецу заходить не стал: коли тот знал бы, что нужно – сразу бы сказал, а так… А может и нельзя было пояснять, сам Варко должен выдюжить: имелись по этому поводу некоторые мыслишки.

«Жизнь ей моя, значит, не ценность. Свобода – так себе богатство. Деньги все расплавила – столько я их копил, собирал. Конечно, ей может и мало это, у нее вон и дом свой, и пожила уже столько – много, наверное. А я что видел? – думал Варко и тут же вспоминал, что роскоши снаружи жилища Старой он все же не приметил. – Ну, может внутри ковры да серебро, а на дворе так, чтоб не зарились. Хотя кто там с такой оградой позарится?» В общем, в таких сумбурных мыслях он и дошел до дома хозяина.

Не успел прийти, как вредный старикашка управляющий застращал, что о всех отлучках непременно доложит и погнал чистить скотный двор. Варко и впрямь в этот раз сбежал, не выполнив ежедневный урок: на болото идти ближе к вечеру было неразумно. Что делать, поплелся он заниматься грязной рутиной, но раздумья, как быть дальше, так и не отпускали его. Что ценней того, за что все покупается? Ну да, может мало денег было, так зачем их плавить-то?

Все же за монотонной работой Варко слегка успокоился. Вдруг поймал себя на мысли, что давно уже за всеми заботами и помощью кузнецу не мастерил ничего такого, и что прям соскучился по всему этому. Следом вдруг, одна за другой, замелькали в его голове картинки, словно кое-кто дождался, когда он в нужную сторону повернет, и тут же подталкивать принялся. Вот человек кричит, кнутом указывает, а другой сгорбился униженно, землю мотыгой рыхлит, кусок хлеба получает, сидит ест и опять все по новой. А вот другое. Вроде тот же, которого неволили, но через забор лезет и бежит. Потом хижина на краю села, и он уже на небольшом огороде горбатится. Вот присел, горбушку жует. Может и побольше кусок, а там и там звенит общим фоном железо на краю слышимости, будто цепь по камням перекатывается. Тут Варко и подумал, что если б он вдруг свободен стал, то как раз бы любимым рукодельем занялся.

Парнишка оперся о вилы, переводя дух. «Дак может это как раз ценно для меня? Деньги что, их можно и так вот, головы не поднимая получить. Что на хозяина, пахать, что самому из земли кусок хлеба выколачивать. По-разному, конечно, а все одно колея да неволя, если только этим жить. Без рукоделья ведь будто и нет меня, умирает душа. Может про такое Старая говорила? Не для нее самое ценное – для меня. Что жизнь моя и свобода сами по себе, если не сделаю ничего, не создам ощутимого, яркого? Мне ведь и впрямь деньги-то по большему счету для этого и нужны, чтобы творить свободно».

Уже охваченный этим путеводным смыслом, он быстренько доделал отмеренную вредным управляющим работу и пошел в свой угол сарая, где у него и лежанка была и место для того, чтобы вдали от хозяйских глаз что-то мастерить. Памятуя о птичке, что так хвалил кузнец при первой встрече, взялся строгать заготовку для такой. Уже и форму основную начерно топориком вытесал, начал ножом более мелко доводить, но вдруг остановился. «Это ведь я много раз делал. Вот так, тайком от хозяина, чтоб побыстрей, да поменьше: вдруг что – и спрятать не трудно. Это ценное мне, да. А если мало будет? Сожрет Старая Альму… Нет, не буду такое думать. Не будет такого. Я большую птицу сделаю, какую всегда хотел». Перед внутренним взором возник образ улыбающейся Альмы. Варко еще больше воодушевился.

Он отложил уже наполовину выведенную заготовку и взял из давно отложенной кучи материала большой кусок елового ствола. Руки привычно раскололи его на бруски необходимого размера. Лезвие плотницкого топорика скоро отсекло лишнее, острый нож продолжил вытаскивать из древесины нужную форму, пуская стружку легкими лепестками. Сперва парнишка как обычно настроился строгать голубка, но, осенённый новой мыслью, начал выводить змеиный изгиб драконьей шеи и общий абрис головы ящера. Даже сразу прикинул, что надо еще и лапы снизу приделать. Хвост, правда, решил оставить как в птичьем варианте, разве что стилизовать как-то: ничего страшного, будет эдакая смесь двух летающих существ. Пока резал фигурные рубчики на крыльях, поставил на небольшой очажок котелок с водой – парить заготовки для гибкости волокон, чтоб оперение щепать да разворачивать. Когда дерево хорошенько прокипело, взял тонкий нож и приступил.

Внутри уже привычно бродили отголоски драконьих мыслей: судя по всему, ему нравилось, что здесь рядом с рождением крыльев тоже есть огонь. Это настраивало в общем состоянии Варко ощущение правильности, внутреннего удовлетворения. Он трудился, позабыв про еду и сон, только зажег светильник, когда солнце совсем село. Пальцы ловко раздвигали тонкие планочки перьев и цепляли их одно за другое в определенном порядке, создавая задуманный изгиб. Когда высохнет, нужно еще будет закрепить нитью, чтобы придать надежность, но горделивый взмах крыльев формировался уже сейчас. Варко в отличие от округлого, птичьего, сделал его край зубчатым, подобно нетопыриному. Также, по сравнению с голубем, где голова резалась в упрощенной форме, в этот раз парнишка постарался придать более конкретные черты, которые зацепились в его памяти при посещении подвала старой крепости.

Когда первые лучи солнца проникли в щели сарая, на верстачке Варко стояло готовое изделие. Не подвешенное за зацеп на спинке, существо опиралось на веерообразный хвост и задние концы распахнутых крыльев. Создавалось впечатление, что оно на миг от того, чтобы взлететь. Сам Варко сидел на лежаке, устало опустив руки, и смотрел на него. Он бы уже свалился без сил, чтобы хоть сколько-то поспать, но никак не мог оторвать взгляд от этого получившегося символичного стремления в небо, словно кто-то держал его. Хотя он даже знал – кто. В конце концов глаза его сами по себе закрылись, он мягко повалился на бок и уснул.

* * *

Разбудил его громкий голос хозяина, который сопровождался лебезением управляющего.

– Где этот бездельник?! – дверь сарая ударилась в стену, открывшись от сильного пинка. – А-а, спит собака!

Хозяин своей тушей казалось заполнил все пространство, почти навис над Варко с лицом, красным от злости. В руке он держал любимую плеть, явно желая применить ее. Тут его взгляд упал на верстачок, а лицо совсем побагровело:

– Ах ты падаль! Кормлю его, спишь не со свиньями, а все на волю, тварь, целишь?! Рабское твое рыло, работу бросил, все поделочки стряпаешь? Шкуру порву! Будут тебе поделочки!

Разъяренный хозяин шагнул к верстачку, занеся тяжелую плеть над тонкими крыльями рвущегося в небо существа… И наткнулся взглядом на бешеные глаза напротив. Они темным огнем горели на заострившемся чертами лице Варко, который вдруг появились на его пути. Парнишка смотрел исподлобья и стоял чуть сгорбившись. Но в этой позе не было страха – скорее пружинистая готовность к броску. Руки его висели свободно опущенными, в правой почти расслабленной кисти как-то приблудился острый ножик: старенький, много раз точеный, который так весело пускал стружку, творя крылатую фигуру. Он прилип к пальцам совсем не угрожающе, обыденно: так, проверенный друг, готовый опят помочь – горбушку сухого хлеба порезать, забавку деревянную затеять. Но хозяин вдруг как наяву ощутил, как это лезвие сейчас порхнет к нему, к чему поближе – аж невольно подтянулось все там, ниже богатого пояса. В этот момент почему-то не было сомнений, что сдвинься он еще хоть на пядь, так и произойдёт: то ли что-то таилось в глазах этого доселе не особо строптивого раба, то ли еще что. Гнев его вдруг остыл, охлажденный пробежавшим по хребту ознобом. Он неловко потоптался, глянул на плеть, словно забыл, для чего она в его руке, прокашлялся и, уже уходя, буркнул:

– Во дворе прибери.

Варко стоял ни жив ни мертв. Он сам до конца не помнил, как заслонил спиной свое творенье. Лишь смутно ощутил вскинувшую его волну гнева, знакомую рукоять в привычной руке и холодную мысль, что до горла далеко, такое пузо поди пробей, а вот ляжку, пожалуй, он вскроет. Слыхал Варко как-то в торговых рядах, у бочки с пивом, старый вояка молодого про разные жилы в теле поучал. Сейчас вот вспомнилось вдруг. Внутри медленно угасали мысли о стремительном рывке сильного тела, вырванной одним кусом мягкой плоти и врожденном ощущении обычности этого процесса – не о чем говорить. И еще некое понимание, зачем звенит при каждом движении железо.

Отдышавшись, парнишка вышел из сарая и все же выполнил указ хозяина. Только затем засобирался опять на болото: проверять терпение Старой желания не было. Он аккуратно завернул свое творение в холстину и отправился в путь.

В этот раз проблем не случилось: Варко дошел уже приметной тропой до жуткого тына, окружающего жилище Старой и с опаской остановился перед оставленной в нем прорехой.

– Да заходи уже, раз пришел. В одну сторону он тебя точно пропустит, – раздался женский голос из-за ограды. – Парнишка, вздохнул и последовал приглашению.

Старая и Альма сидели на крыльце и играли в карты. Девочка довольно улыбалась, обмахиваясь разложенными веером картинками. Женщина хмурилась, рассматривая свой расклад.

– Третий раз в дураках оставляет, – сказала наконец Старая. – Удачливая она у тебя. А еще хотела с ней на корысть какую поиграть. Сейчас бы сидела тут и в дураках, и в долгах.

Варко подошел и молча остановился перед ними. Старая поднялась с крыльца, вытерла ладони о подол и с интересом поглядела на сверток в руках парнишки.

– Ну, что там у тебя, гостенёк? Что в этот раз притащил? Но смотри, не прогадай – больше не отпущу. Не рынок тут, чтоб глазеть попусту с дырой в кармане. Так что подумай. А то может даже не разворачивай. Тогда так и быть, идите. Но уже боле не приходите, – пытливо смотря на Варко, произнесла Старая.

Он все так же молча размотал холстину и протянул своё творение женщине. Когда ее руки коснулись резного дерева, опять, как и в прошлый раз, ощутимо дохнуло жаром. Варко уже успел представить, как тонкие веера крыльев вспыхивают быстрым пламенем, но время шло, а даже лёгкого дымка не появилось. Только сам птице-дракон засветился явным сияние всё ярче и ярче.

– Ну что, теперь вижу – полетишь, – произнесла Старая, словно разговаривая с деревянной фигуркой, а потом подняла глаза на Варко. – Да, гостенёк, в этот раз по товару оплата. За ценой не постоял. Оно и впрямь шкуры дороже, душа в нем – чую. Да она у тебя неразменная, вложил – не убудет, лишь шире станет. Подожди чутка, сейчас вынесу тебе твое зелье.

И она пошла в свою хижину. Вернулась уже без деревянной фигурки, но взамен протянула Варко оплетенную соломой бутыль.

– Вот, гостенёк, держи. Здесь надолго хватит. И ступайте уже, устала я от этой балаболки.

– Спасибо, госпожа, – Варко принял бутыль и опустил ее в прихваченную холщовую суму.

– А про деньги, что в землю мою каплями упали, так и не спросишь? – вдруг поинтересовалась Старая.

– То за урок, госпожа. За него тоже спасибо, – ответил Варко.

Старая внимательно смотрела на парнишку, как он берет девочку за руку, и они идут к проему в изгороди. В ее глазах мерцало особое внимание, словно она только сейчас увидела его полностью. Когда гости были уже готовы выйти за ограду, Старая окликнула:

– Постой, юноша. Не сразу разглядела, видать и впрямь старею. Держи, как туго будет – сломай. А то я еще по прошлому разу подметила, что не гладкой дорожкой ты до меня докатился. – И бросила Варко вроде обычную веточку, разве что холодная она была, словно каменная.

Варко машинально поймал неожиданный дар, не нашёлся что спросить, еще раз поблагодарил и они вышли из владений ворожеи.