Глава пятая. Самое ценное

Болото хлюпало, дышало и чавкало. Толстый ковер мха пружинил под ногами Варко, впадины тут же наполнялись водой. Местами виднелись черные, не затянутые ряской окошки. Кузнец остерегал соваться в такие без доброй жердины с веткой, оставленной у вершины на манер крюка. Еще больше советовал бояться участков, где вроде и затянуло все зеленью, да деревьев совсем никаких, хоть и чахлого криволесья. «Куда наступаешь – прежде щупай, да конец нижний заостри хорошенько, чтобы точно сквозь траву прошел. Если по недосмотру в яму ухнешь – добра не жди. Трясина ухватит – так просто не отпустит. Оплошаешь вдруг – ногами не сучи, а то сам себе дорожку на дно вытопчешь. Цепляй крюком, куда дотянешься, да руками себя вытягивай что есть силы. Но лучше не плошай».

С собой Варко прихватил всю свою кубышку. На вопрос, что надо будет за закалочный декокт заплатить, Эрреро пробормотал, что старой ведьме самое ценное подавай, дескать, там разберёшься. Парнишка чувствовал себя виноватым, поэтому уточнять и допытываться не стал, просто взял все деньги, что у него были.

Так и шел он, тыкая перед собой длинным шестом. Одно хорошо, что не один: почти сразу к нему Альма присоединилась. Объявилась, как всегда, неожиданно, но очень кстати. Она была в хорошем настроении и всю дорогу болтала, отвлекала Варко от мрачных мыслей разными лесными красотами: то коряжину крученую приметит да с подземным нагом сравнит, то в листьях и ветках узор интересный разглядит, или паутинку словно в бриллиантах от капель росы укажет. В общем, вроде и мрачный поход, а об руку с Альмой и в нем краски нашлись.

Вдруг Варко заприметил знакомую фигуру: горбатый мужик стоял в небольшом скоплении низкорослых сосен и берез, вроде и не скрываясь, но и не спеша навстречу, как это водилось в последнее время. Даже на расстоянии ощущалась тяжесть и неприветливость его взгляда. Варко уже хотел его окликнуть, поприветствовать да может расспросить про это совпадение с пропавшей бутылкой, но горбун вдруг развернулся и скорым шагом направился прочь. Парнишка окликнул Альму, которая отвлеклась на разглядывание изумрудной лягушки, и решил поспешить следом.

– Постой, дяденька! Это же я, ученик кузнеца, ты же сам мне всё советы давал! Не узнал, что ли?! Постой, спросить надо! – даже попробовал он покричать.

Но горбун лишь коротко зыркнул назад и не подумал останавливаться. Только ветерок донес малопонятное недовольное бурчание.

Кривая спина его то мелькала среди редкого криволесья, то как-то умудрялась в нем затеряться. Варко уже ходу прибавил, в спешке не успевая тыкать перед собой острым концом жерди, вопреки предостережениям кузнеца, но расстояние никак не уменьшалось. Парнишка еще поднажал, хотя Альма уже разворчалась по поводу некоторых бестолковых, которым лишь бы бежать, закатив глаза, вместо того, чтобы красотой любоваться. Но тут горбун вроде стал ближе и Варко только добавил скорости. Вот уже в пяти шагах неровно ковыляет его фигура, в трех… Как назло, в лицо вдруг ткнулась разлапистая березовая ветка, на миг закрыв собой весь мир. Варко отмахнулся, сделал еще пару шагов и остановился, недоуменно вертя головой. Редкое криволесье вдруг совсем кончилось, – Варко выскочил на край обширной поляны, затянутой ярко-зелёной травой, – в крови все так же бурлил азарт преследования, но было непонятно, куда бежать: горбун словно под землю провалился.

– Ой, какие цветочки! – послышалось позади, и мимо него проскочила Альма. – А мы не зря так спешили, тут такая красота. – Девочка обернулась и показала Варко кустики брусники.

Он, не задумываясь, сделал несколько шагов, чтобы подойти к ней поближе, чуть оступился и тяжело шагнул в сторону – упруго прогибающийся слой мха под ногами вдруг разлезся гнилыми нитями, и Варко одним махом погрузился почти по пояс в нечто вязкое.

В первый момент он даже не испугался: подумаешь в грязь провалился, делов-то, вылез да отмылся в ближайшей луже. Парнишка даже улыбнулся встревоженной Альме. Но стоило только шевельнуться, чуть поворочаться, как стало ясно, что дна не ощущается, а густое месиво – не вода: от движения только глубже засасывает. Одну ногу тянешь – другая еще сильнее вязнет. Так и утопиться недолго.

Варко вспомнил про наказ кузнеца руками себя вытягивать. Стараясь сильно не дергаться, он захватил свой шест за нижнюю часть и постарался его крючковатым навершием достать единственно доступную тонкую березку, надеясь, что она ближе, чем кажется. Нет, зацепу не хватало примерно с локоть, надо было наклоняться, но было страшно так сильно шевелиться: зыбь под ногами расседалась при малейшем нажатии, даже то, что он делал, немного погрузило его. Внутри мерзко шевельнулось ощущение жути безнадеги, приправленное вдруг усиленно вспыхнувшей тоской о небе. Как чёрной волной затопила мысль, что лучше уж железная цепь на лодыжке, чем липкие объятия трясины. Там хоть рвёшься, так сопротивляется она, силу чувствуешь, борьбу. Здесь же любой самый бешеный всплеск просто проваливается в ничто, усиливая внутреннюю агонию отчаяния, рождая в могучем теле полное ощущение беспомощности.

Тут подоспела Альма. Варко крикнул, чтобы она не подходила близко. Девочка схватила его за протянутый шест и потянула. Сил и массы ей не хватало, упереться толком тоже было невозможно: ковер мха играл под ней, хоть и был в том месте толще, но основательного доверия не вызывал. Варко в результате не сдвинулся, только вперед завалился, еще сильнее погрузившись и извазюкавшись. Тело наклонилось, грязь стала ближе к лицу и нестерпимо захотелось бездумно забиться, как птице в силках охотника. Парнишка стиснул зубы и замер, стараясь дышать размеренно, угомонить бешено рвущиеся сердце. «Самому надо, самому. Тут не поможет никто, ни силой, ни тонкостью. Спокойно, спокойно. Справлюсь, сам справлюсь», – приговаривал про себя Варко, одновременно очень медленно толкая шест вперед.

Он, следя, чтобы не зацепиться за мох и поменьше давить весом на нижнюю часть тела, аккуратно завёл крюк навершия за березку прям у корневища, прихватил и тогда уже малость выдохнул. Затем потянул: трясина держала очень крепко, не желая ослабить объятия. Однако теперь Варко уже не боялся, точка опоры нашлась, тут уж сдаваться не с руки. Он напрягался изо всех сил, чувствуя, как пальцы почти вминаются в дерево когтистой хваткой, а спина бугрится силой рвущихся из липкого плена крыльев – наконец дело сдвинулось и парнишка начал потихоньку выползать из цепкой грязи.

Вдруг одновременно вскрикнула Альма и сосредоточенный на своем шесте Варко увидел, как по нему стукает такой знакомый перекрученный посох: легонько так, безобидно. Только вот от этого прикосновения крепкая жердина на глазах истлела и трухой рассыпалась, а Варко обратно еще глубже погрузился, уже по грудь. Смотрит: объявился у березки-спасительницы давешний горбун. Давешний, да другой: куда делась обычная улыбчивость, невзрачность да легкая рассеянность. Глаза, как колючки, рот лютым оскалом кривится, напряженный весь, напружиненный. Спина кривая уже не калечной немощью откликается, а сгорбившейся перед броском хищной тварью. Альма в стороне сидит, плечо потирает: видимо жестко толкнул ее изменившийся горбун. Тот еще и бормочет:

– Идет он, ишь выискался. Не сидится ему. Нос из грязи подымает. Побарахтайся теперь в болотце, парнишечка. Распробует оно тебя на вкус, погоди. А там уж и схарчит за милу душу, у нее утроба того, много таких, как ты надо. Слышь парнишечка? Как тебе? Хочется еще лезть, куда не след? Ну да ничего, теперь уж все. Девку твою следом кину, достала.

Варко слушал эту злобную ругань, сам старался не шевелиться, раскинул руки пошире, сдаваться не собирался. Мало ли, глядишь скрючит этого горбуна от злости, а там и Альма чем-нибудь поможет. В разговор с ним не вступал, вообще сделал вид, что нет его. А горбун злится, что не тонет парнишка, невтерпеж ему, приплясывает аж на месте, ругается:

– Ну, что застыл-то! Жить не хочется? Давай шебуршись, может вылезешь еще! Давай, давай! Сказку что ль не знаешь про лягушку, что в крынке сливок масло взбила, не утопла? И ты давай, дрыгай ножками, хе-хе, можа жизнь себе выдрыгаешь!

Но не удержался злобствующий горбун, подскочил поближе, сунулся посохом своим Варко в плечо толкнуть, притопить побыстрее. Раз ткнул, два: от тычков тех не столько в грязь глубже залез Варко, сколько мертвенность по телу побежала, словно жизненные силы забирала эта уродливая палка. Уже бы и погибать время, но что-то тлело еще внутри, помнило не только мощь крыльев, свободно несущих в небе, а сейчас увязших в трясине, но и жар, который был частью сути. Это поддержало Варко, дало душевной стойкости на последний всплеск. Когда горбун еще раз решил посохом сунуть, парнишка медлить не стал - схватил за перекрученную деревяшку да на себя резко потянул. Пальцы занемели, но клещами кузнечными ученые, не разжались. А горбуну-то инструмент его дорог оказался, тоже особо не размышлял, дернул обратно. В результате обоюдного рывка Варко аж до бедер вытащило – силен горбатый, а так и не скажешь, – а мужик злобный напротив, сам по пояс ушел, да еще рукой оперся, завяз. Варко сразу от него в сторону отвалился, чтобы торчком на трясину не давить. Тут к нему березка макушку склонила: Альма на ней, тоненькой, всем телом повисла. Вцепился парнишка и давай перехватывать, вытягивать себя.

На пределе сил трудиться пришлось – никак болото добычу отпускать не хотело, – но выбрался. Встал, смотрит: в разрыве мохового покрова и нет уж никого, только грязь черная поблескивает. Пузырь на ней вздулся, лопнул и все. Неужто утоп горбун так быстро? Альма тоже толком не объяснила ничего, занята была, друга спасала.

* * *

Избушку той, кого кузнец назвал Старой, почти целиком окружал страшный тын. Колья его были увешаны костяками людей и животных. Местами на этих остовах еще сохранялась плоть в разной степени разложения. Смрад вокруг стоял такой, что у Варко желудок в момент прыгнул к горлу – еле сдержался. Калитки не было, в заплоте просто был небольшой проход, словно тот, кто его строил, поленился поставить еще пару-тройку кольев. Варко и Альма вышли к нему грязные от болотной жижи и теперь медлили, не решаясь проникнуть за эту пугающую ограду.

– Как-то здесь неуютненько. И пахнет так себе. Нам точно сюда? – спросила Альма.

– Кузнец сказал, что как болотом мимо рыжего ельника пройдем, так наткнемся, не спутаем. Увидишь, говорит, двор Старой, заходить не захочешь, так точно он будет. Так что правильно мы вышли, – ответил Варко. – Что делать, пошел я. Можешь здесь подождать.

Хоть и не хотелось, да жуть за нутро брала ледяной лапой, но сдвинулся он с места. После всех потрясений последних дней всё легче стало делать то, от чего страх отваживал. Внутри ограды, как ни странно, в воздухе вони не было – травами сильно пахло да дымом немного. Следом за Варко и Альма проскочила, не утерпела. Теперь уже перед крыльцом стояли, тоже в нерешительности. Хотя оно вроде и нормальное было, обычное: даже половичок соломенный на нем лежал.

Тут дверь неожиданно скрипнула, – Варко и Альма аж вздрогнули, – и на крылечко вышла женщина: средних лет, статная, привлекательная. Видимо слишком красочно отразилось замешательство на лице Варко, так как женщина рассмеялась и спросила:

– Не ожидал, гостенёк? Бабку дряхлую думал узреть?

– Ну-у… Дак эта, сказано было, к Старой, дескать, идти… госпожа, – растерянно оправдался парнишка.

– Не прогадал, гостенёк, я это. Старая, зовут так. Есть за что, – женщина вдруг потянула носом воздух, стремительно подошла к Варко и, взяв его за подбородок, пристально вгляделась в глаза. – А-а, вот оно что… А я-то думаю, чем тут окромя человечинки пахнет? Ну, что пялишься? В небо хочешь?

Варко одновременно будто и удивлялся, – кто пялится? сама же уставилась, – и отстраненно подмечая, что и впрямь будто настороженно изучает внимательные темные глаза напротив. Дракона опять что-то встревожило? Как ответом всплывает мысль, что ему не нравится, что он видит. Вроде, приятная женщину вместо ожидаемой ведьмы – скорее вздохнуть бы облегченно, ан нет. Словно смотрит что-то из нее, как дракон через Варко, таится на глубине зрачков, что-то очень древнее и опасное. Есть, говорит, за что Старой называют, да? Альма, видимо тоже что-то почувствовала: за руку взяла, сбоку прижалась.

Чтобы заполнить вдруг повисшую паузу, Варко, нервно сглотнув пересохшим ртом, ляпнул:

– А это, госпожа, а что это у вас забор такой страшный? Кто это на нем?

Женщина улыбнулась:

– Страшный? Валежник трухлявый видишь – не страшно? Или траву гнилую... Мне все одно. А на нем, гостенёк, те, кто не с тем ко мне пришли, что должно.

– И вы их за это на колья понасаживали?

– Да нет, гостенёк, это мой заплот сам шибко смышленый. Ты вона в щель без боязни поди шагнул, а если б не то в сердце нес, аккурат под тобой новый кол вершинкой в небо бы и вылез. Ну и повис бы ты на нем, без лишнего моего труда. Как-то так.

Оглянулся Варко на проход, в который если и трусил зайти, то по другой причине, а тут вона как. Совсем неуютно стало и сомнения внутри закрутились, так уж было ему надо сюда тащиться.

– Ну, и с чем в итоге пожаловал, гостенёк? – чуть с ленцой, спросила наконец Старая.

– Меня кузнец, Эрреро, за декоктом послал, для закалки который… Ахака, – ответил Варко. – Он говорил, ценное самое надо… Я вот… Все, что есть, на выкуп копил.

Старая протянула руку:

– Ну давай твое ценное.