Цитаты из книги «Ветер Трои»

С ужасным самоупоенным громом проносятся по трассе три тяжелых мотоцикла, и все стихает ненадолго. Тихонин и Мария попивают чай за столиком, прижатом к узкой, низкой каменной террасе, на которой в ряд и вперемешку растут герань и некое подобие гороха; в горохе дремлет кот. По ту сторону террасы, в виду бурых гор и серых скал, вздыхает всеми иглами под жарким и нешумным ветром высокая сосна; над горохом и геранью распластала жестяные листья коротенькая пальма с жесткой шкурой. От заправочной площадки столик отгорожен стеной кустарника с объемными, как фонари, яркими цветами…

не привык Тихонин отдаваться делу монотонному, надежному, которое к тому же он не сам придумал и затеял…

было… Брак не всегда секс, Тихоня, есть и другие этапы. Семейный дружеский союз. Командная работа или игра в команде – это как тебе угодно. Просто привычка помогать друг другу и ждать помощи в ответ – да, привычная забота и умение друг друга уважать. Тихонин молча глядел вбок, в седоватые и желтые поля, широко проплывающие мимо, в темные, но легкие, необремененные дождем тучи на неподвижных коричневых горах невдалеке – и ответил, головы не повернув: – Да, брак не обязательно интим. Но что-то в нем интимнее интима… Чужой храп над твоим ухом – как с ним быть? – пусть не над ухом, хорошо, но за стеной, в другой комнате… Все эти посвистывания, почесывания, чмоканье в лобик или в щечку, эти шлеп-шлепы по паркету босиком… Эй, детка, глянь, что там у меня сзади выскочило, мне самому не видно: там просто прыщ или все-таки помазать? – ты в этом лучше разбираешься. – Он хотел было добавить: «Все это, слава Богу, в прошлом», но испугался и замолк. Мария вдруг расхохоталась, не сразу унялась и, успокоившись совсем, спросила с жалостью: – Какие еще посвистывания? Где ты этого набрался и откуда взял? Ты же у меня никогда не был женат.

там шел ремонт дороги, за нею был карьер и перед глазами замелькали кучи щебня и песка; запестрели по краям карьера: бульдозер, грейдер, еще две яркие машины, похожие одна на скорпиона, другая на арахну, потом вагон бытовки и округлый кокон бетономешалки на колесах…

Ноги с отвычки ныли, ступни, ступая по буграм и по камням тропы, стали сплошной болью, глаза никак не привыкали к темноте; Тихонину уже казалось, что эта ночь, единственная из всех ночей в природе и во времени, вообще никогда не кончится, как и не кончится тропа, должно быть, в наказание ему – и никому другому, ведь ничьего дыхания, кроме его тяжелого дыхания, во всех горах вокруг не то чтобы услышать, но и представить было невозможно. Да, в наказание и в назидание, смысл которого разгадывать нет сил… Таким был голос страха и усталости, но ум тоже не молчал, напоминая: рассвет, однако, неизбежен. И – точно: за шестым по счету поворотом тропы, там, где она ощутимо раздавалась вширь, из глухих колючих зарослей и из темных крон над головой начал сочиться поначалу слабый серый свет… На восьмом, как подсчитал Тихонин, повороте тропы, на самом ее сгибе, он выбрался на тесный выступ на краю горы и сквозь свисающие ветви двух неведомых деревьев увидел с высоты перед собой Ионическое море и тени гор материка на просыпающемся горизонте… И море, оживая, наливалось, словно изнутри, холодным светом; казалось, этот стальной свет поднимается со дна, сам по себе, не дожидаясь солнца, застрявшего в пути где-то за горами. Разливаясь исподволь повсюду, свет промывал уже и небо над морем, над горами, все резче их очерчивая, а солнце не спешило показаться… Тихонин приостановил подъем к вершине, чтобы не упустить зрелище рассвета, дождаться его здесь, на склоне горы, – и он дождался. Красное солнце выглянуло из-за греческих или албанских гор, неважно; помешкав, вдруг подпрыгнуло и повисло в небе над ними.

Он вышел затемно, подсвечивая путь перед собой телефонным фонариком, чтобы не споткнуться или же не наступить на кошку, из тех, что, расплодившись, шныряли и дремали на всех газонах и дорожках вокруг пансионата, – и не пропустить подсказанный поляком выход к тропе, ведущей в гору. Тропа – каменистая, бугристая и узкая, наглухо скрытая во тьме от света звезд кронами деревьев, сомкнутыми над нею, начиналась сразу за короткой, в пять дворов, деревенской улицей и дальше поднималась круто вверх, петляя сквозь кустарник, то и дело царапавший Тихонина своими ветками и колючками. Он выключил фонарик, чтобы телефон не разрядился до рассвета. Упрямо и угрюмо шел вперед и вверх, испытывая крутизну тропы, нащупывая верный путь тонкими подошвами сандалий, усмиряя в себе детскую боязнь сбиться с него, заплутать в колючках, даже и сорваться в темноте со склона – но и посмеиваясь нервно над собою, над нелепостью того, что с ним происходит: куда, с какого глузду понесло его в ночи?

если тебе невмоготу – бери любую с полки, лишь бы она стоила того; не выбирай под настроение: любая стоящая книга тебя захватит, заслонит от жизни – потом опять отпустит в жизнь, уже снова к ней пригодного…

Теперь уже нам ясно: ни одно из дел не поглощало его до такой степени, чтобы стать делом всей жизни и, допустим, продолжаться уже после него под его именем. Можно сказать, что у Тихонина не было цели жизни. Можно сказать иначе: цель была, но он не видел средств ее достичь. И это не была цель, которая манит издали, маячит впереди, пусть даже и в конце маршрута – она осталась позади, не будучи достигнутой, и, если бы Тихонин обернулся на ходу, то оказалось бы, что цель его давно скрылась из вида, не стоило и оборачиваться. И эта цель была Мария.