Избыточная забота

Каким бы ни был ты великим,

Всей сути мозгом не объять,

С растерянным в раздумье ликом

Своё бессилие признать.

Все были удивлены чрезмерной опекой Евгением Александровичем над неподвижным и, казалось, неинтересным клиентом. Ажиотаж вокруг его изобретения постепенно стих. Желающих он принимал редко и с неохотой. Цена за омоложение была неимоверно высокой, но очередь росла быстро, как и недовольство в ней, а параллельно и среди начальства. Он был упрям, игнорировал приказы и просьбы. Пропадал часами в палате у больного. Что он там делал – никто не знал.

Ровно через неделю он показал результаты «своей» работы. Все были поражены тонким искусством, можно сказать, великого хирурга, но радости на его усталом лице никто не увидел.

Статьи о феномене, произошедшем в клинике, заполнили страницы всех газет. Фотографии Евгения Александровича и его пациента мелькали везде. Репортажи были так часты, что раздражали не только Евгения Александровича. Чрезмерная слава стала ему в тягость. Он был бы не прочь уйти в отпуск, но беспокойство, что потеряет связь с Андреем, останавливало его, и эта безысходность замкнутого круга давила на психику, угрожая разрушить её окончательно.

Он привык к Андрею. Поначалу неподвижное тело раздражало – пугало своей окаменелостью. Когда Андрей начинал разговаривать с ним, Евгений Александрович всегда смотрел на его губы – ждал, что вот-вот они разомкнутся, и когда понимал, что этого не произойдёт, морщился, как от зубной боли. Ему всё больше и больше нравилось беседовать с Андреем. Многого он не понимал, и чужая, неведомая доселе философия захватывала его полностью. Он мог часами сидеть рядом, как заворожённый, пытаясь понять смысл сказанного, запомнить его. Ему казалось, что способности разума Андрея лежат где-то на поверхности, но ухватиться за тонкую ниточку другой, неосознанной реальности что-то мешало. Он подозревал, что Андрей скрывает от него то, что помогло бы ему проникнуть в самую глубину сути – познать истину сверхчеловеческих возможностей. Всё, что демонстрировал Андрей, не поддавалось никакой логике: он спокойно мог убрать любой предмет и вновь вернуть его обратно. Он мог вылечить любую болезнь. Евгений Александрович убеждался в этом не один раз.

Исцеление

Всю мощь свою он устремил

На сгусток тьмы неумолимой,

Распада ход переломил,

Дав жизни силы исцелимой.

Зная, что доброе сердце Андрея не оставит в беде страдающего человека, он просто привёл в палату свою племянницу. Врачи давно вынесли ей приговор, что она не жилец, что ни одна операция не сможет остановить быстро развивающийся рак костной ткани. Болезнь редкая и пока неизлечимая.

Евгений Александрович пошёл на хитрость: он не сказал ни слова Даше и тем более Андрею. Это был его первый эксперимент. Эксперимент природы человеческих отношений. Он был уверен, что установка высшего разума направлена на восстановление всего живого, что есть на земле и во всей вселенной. Всё чёрное, негативное, приносящее смерть, всё это не что иное, как наше зло, наши мысли, направленные на уничтожение, материализующиеся в пространстве, создающие хаос, который наш разум неспособен распутать, и погибшие, отравленные клетки начинают прогрессировать стремительно и неотвратимо. Это соизмеримая ассоциация с больной системой государства, где в роли вируса внедряются моральные уроды, впившиеся в массу доноров, обескровливая общество и страну. Как это всё между собой похоже…

Мотивируя тем, что девушке необходимо подождать дядю, и вместе пойти домой, он дал ей журнал, оставив в палате, где он мысленно беседовал с Андреем на отвлечённые темы.

Девушка, иногда отрываясь от красочных страниц журнала, смотрела на неподвижное лицо Андрея с большим сочувствием. Она знала о больном, находящемся в коме, не только от дяди, но и из многочисленных источников часто мелькающей информации. Она знала и о своей болезни с неотвратимым страшным концом – концом её жизни. Она горько улыбнулась, сопоставив их жестокое состояние. Ей так захотелось, чтоб это мраморное, красивое лицо ожило, повернулось к ней, улыбнулось. Она представила это так чётко и выразительно, что ей показалось это явью. Она покачала головой, отгоняя неприятные мысли. Но больничная обстановка только усиливала угнетающее состояние, и она, отложив журнал, сказала тихим бархатным голосом, с нотками грусти и утомлённости:

– Дядя, я пойду на воздух. Простите меня, но здесь так душно. Я буду ждать вас в аллее, возле памятника Бехтереву.

– Что ты, что ты, девочка! Потерпи, я сейчас, – и он засуетился, показавшись в этот момент таким жалким, испуганным и растерянным, что Андрею стало не по себе.

Он с первого момента появления этой совсем ещё юной девушки с грустными глазами понял, для чего хирург привёл её с собой. Она была особенной: её мысли были чисты, и сама она излучала что-то особенное, чистое, приносящее в душу спокойствие и умиротворение. Её глаза, полные печали и безысходной тоски, не убивали, а наоборот, давали необъяснимую надежду. Это было так странно, что Андрей, ещё не понимая, почему ему так хорошо, стал сомневаться, а так ли он могуч? Нет ли таких вещей, в каких ему не дано разобраться?

Он видел её болезнь, и напряжение его разума было огромным. Задыхалась не только эта хрупкая девушка – задыхался и сам хирург. Схватившись за грудь, он подбежал к окну, откинув шторы, хотел распахнуть его. Но посторонняя сила опередила его желание и, вырвав шпингалеты, распахнула створки настежь. Лучи вечернего солнца, наполнив оранжевым светом палату, заиграли мягкими бликами на предметах, принося другую атмосферу. Атмосферу неведомой силы.

Андрей отдавал всего себя. И если бы он не видел своих результатов, то потерял бы надежду.

Состояние девушки было таким безнадёжным, что требовало посторонней энергии. Искусственное освещение стало меркнуть. Накал в лампочках стал почти незаметен. Ворвавшийся воздух тугими потоками заметался по палате, разметав журналы и все бумаги по всему пространству комнаты. Девушка стояла в растерянности и смотрела испуганными глазами на Андрея, от которого шло необъяснимое свечение. Лампочки, резко вспыхнув ярким светом, одновременно хлопнув, взорвались, осыпав пространство мельчайшими осколками.

Хирург обернулся, из его груди вырвался вздох облегчения. Он счастливыми глазами смотрел на любимую племянницу, понимая, что парень отдал ей все свои силы. Он смотрел в её глаза и видел, что в них появилась давно угасшая искорка надежды. Он тут же бросился к ней. Отряхивая с волос осколки и не обращая внимания на кровь, выступившую на ладонях, обнял её и разрыдался, сотрясаясь всем своим телом. Затем, упав на колени, протянул руки к открытому окну, прошептал страстно:

– Господи, ну почему ты милостив к одним и так жесток к другим? Прошу тебя, господи, подними парня на ноги. Вдохни в его тело полнокровную жизнь! Ты это можешь – господи! – Он на коленях подполз к Андрею. Уронив на его грудь голову, затих, слушая ровное биение сердца.

Племянница подошла. Несмело тронув всхлипывающего дядю за плечо, тихо произнесла:

– Пойдёмте домой, не плачьте.

Он поднял на неё глаза, полные слёз, кивнул, молча, судорожно сглотнув слюну, стал тяжело подниматься. Он неимоверно устал, словно он, а не Андрей, отдавал все свои силы, но лицо его, светилось радостью.

Они ушли, а перед Андреем, всё ещё стояло его заплаканное лицо и большие испуганные глаза девушки. Он был счастлив, что подарил жизнь ещё одному человеку.

Посещение психолога

Кто даст на чудеса ответ?

Кто в мир чужой проникнет?

Я не хочу, чтоб таял бред,

Несущий предсказаний свет.

Надежду он во мне разбудит.

В дверь к Александру Анатольевичу постучали, и дрогнувший женский голос несмело спросил, можно ли войти. Пожилой психолог, скрипнув креслом, повернулся к приоткрывшейся двери и мягким, успокаивающим голосом произнёс:

– Да, да, проходите.

В кабинет вошла моложавая женщина, возраст её ускользал, не давая опытному аналитику определить годы даже приблизительно. Черты лица были правильными, если не сказать красивыми, кожа приятного оттенка с лёгким загаром была гладкой, словно время не тронуло её своими издержками. Тёмно-русые волосы, аккуратно уложенные на затылке ровным валиком, отливали шелковистыми мягкими бликами. Но больше всего Александра Анатольевича поразили её глаза: необыкновенно выразительные, беспокойные, с лёгкой тенью стеснения, словно искали поддержки. Они завораживали своей особой красотой, увлекая смотрящего в какую-то неведомую глубину, оставляя внешний мир за гранью ощущения.

Даже простенькая одежда, в которой пришла женщина, проявила себя намного позже – чаще происходило наоборот: сначала на клиенте крикливо выпячивалось одеяние, а уж затем его лицо.

Пристальное изучение вошедшей женщины длилось секунды, а психологу показалось, что его взгляд замер в той бесконечности, которую объяснить невозможно.

– Проходите, садитесь, что беспокоит вас? – Обратив внимание, что женщина разволновалась ещё больше, Александр Анатольевич успокоил: – Не волнуйтесь так, я думаю, что мы разберёмся в ваших чувствах и поможем решить наболевшие проблемы. Рассказывайте, что так сильно беспокоит вас? – Врач посмотрел на тоненькую книжечку, протянутую ему пациенткой. На обложке аккуратным почерком были выведены фамилия, имя и отчество вошедшей женщины. – Анна Николаевна, давайте знакомиться: Александр Анатольевич. – Он чуть привстал с кресла, как бы показывая своё сочувствие по ещё неизвестной ему чужой причине расстройства. – Я готов помочь вам, если, конечно, вы изложите суть ваших жалоб.

Анна Николаевна слегка покраснела и произнесла, глядя с надеждой в глаза врачу:

– Поверьте мне – я совершенно здоровая, нормальная женщина и не ощущаю в себе никаких психических отклонений. – Она посмотрела пристально в глаза, ожидая реакции специалиста.

Александр Анатольевич кивнул головой, соглашаясь с её утверждением.

– И в то же время со мной происходят странные вещи. – Она смахнула слезу с ресницы, глаза погрустнели. – Вы поймите меня правильно: с моим сыном Андреем случилось несчастье, он вот уже как месяц находится в больнице и ни разу не приходил в сознание. – Она закрыла лицо руками, видно было, как тяжело ей говорить. Посидела в таком положении с минуту.

Врач молчал, давая ей успокоиться.

– После катастрофы, когда прошло две недели, с тех пор стало происходить невероятное. Когда я узнала о случившемся горе, думала, не перенесу и наложу на себя руки. Поседела, конечно, в тот же день – была белая, как лунь. Когда посмотрела в зеркало, себя не узнала – постарела лет на двадцать. Сотрудники испугались, думали, что заболела сильно. Я, конечно, и болела, как не болеть-то, горе такое. И вот две недели прошло, помню, что не могла никак уснуть. Вижу, свет включился, но какой-то необычный, мягкий, словно туман в помещении, да и помещение не моя комната, а просторный зал без мебели. А из этого тумана на свет мой Андрюшенька выходит и говорит мне: «Здравствуй, мама». Я как сейчас все слова его помню, он же такой ласковый у меня. Всё успокаивал, говорил, что всё хорошо будет, и такой покой на меня снизошёл, что я проснулась поздно и чуть на работу не опоздала. Быстренько собралась и бегом. А на работе на меня с укоризной посмотрели. Я не понимала, в чём дело, а когда посмотрела случайно в зеркало, то сразу поняла всё: сама себя не могла узнать, словно мне не за сорок, а так, в девках немного задержалась – не то девчонка, не то женщина, и ни сединки.

Пришла домой, а дома розы огромные в вазе на комоде стоят и пачка денег тысячными купюрами. Перед самым днём – Восьмое марта. Ну, думала, кто это так мог пошутить – деньги-то большие. Из знакомых кого ни спрашивала, все только недоуменно плечами пожимали. А Андрюшка частенько стал во сне навещать.

Самое странное, я всё помню, будто это на самом деле происходило.

После этих роз я дискомфорт стала ощущать, страх какой-то, беспокойство. Вот дверь железную поставила, замок сложный, говорят, что не каждый медвежатник откроет. Но вот этот понедельник показал, что и этот замок можно открыть.

В этот день у меня день рождения был, кстати, и Андрюшка меня в ночь перед днём рожденья поздравил. Отметили мы на работе мой день рождения, а на вечер я своих подруг домой пригласила. Время ещё было по магазинам пройтись. Заскочила к Людке – моя самая близкая подружка, она мне и говорит: «Только хотела тебе позвонить, чтоб ничего не готовила, я ведь выходная сегодня, вот и приготовила тебе подарок – наготовила на целую армию еды, так что тебе трудиться не придётся. Сейчас зайдём за Зинкой и позвоним Ленке, чтоб пораньше пришла. Загуляем…».

Я, конечно, поблагодарила Людмилу, так и сделали, как она сказала, а сами стали собираться ко мне. Пока прособирались да за Зинкой заезжали, Ленка уже у подъезда нас ждала.

Зашли в прихожую, разделись, мы с Людмилой сразу на кухню, а Ленка с Зиной в комнату пошли. Слышим, Ленка кричит оттуда: «Ой, красота-то какая!» – Прибежала к нам на кухню, поцеловала меня и говорит: «Ценят тебя на работе, Анна», – а потом сощурила глаза хитро и спрашивает: «А может, у тебя ухажёр появился? Вон ведь какая красавица стала…».

«Ты о чём?» – спрашиваю.

Зина подошла, Людмиле знаками показывает, давай, мол, чего-нибудь на стол унесу. Я уж последнее прихватила, захожу в комнату… и чуть торт не выронила: на столе, занимая почти всё его пространство, стоял огромный букет алых роз.

Конечно, я была в растерянности, но промолчала.

Физические явления меня беспокоят не меньше, чем разговоры во сне с сыном и мои физиологические и психологические перемены, но вы в этом, я так думаю, мне не поможете. Хотелось бы узнать, что происходит с моей психикой и как можно объяснить всю логику общения во сне с сыном? Практически физическое ощущение реальности происходящего не покидает меня ни на минуту.

Парадокс состоит совершенно в обратном. Понимаете, я боюсь, что потеряю этот нужный только мне контакт с моим сыном. Думаю, никто не объяснит мне тот феномен, что память моя способна запечатлеть все образы, фразы и ощущения. Я могу свободно воспроизвести весь разговор с моим сыном, его стихи, посвящённые мне восьмого марта и ко дню рождения. Чтоб не быть голословной, я продемонстрирую свою новую способность. Подайте, пожалуйста, любой из журналов с вашего стола.