Их сын Витя-Младшенький меньше чем через месяц должен был окончить второй класс. На майские праздники в его школе объявили выходные до Дня Победы включительно. Мальчик с няней Лизой на эти дни отправился в Павловск к дедушке и бабушке по отцовской линии, которые давно звали внука в гости. В молодости Улановы-старшие работали в геологоразведке, почти весь год проводили в экспедициях, и их сын вырос под присмотром бабушки, Карины Ильиничны Улановой. Зато с долгожданным внуком свекор и свекровь Наташи стремились наверстать упущенное. Посадив Витю и Лизу в пригородный поезд, Наташа решила, что, чем сидеть одной в пустой квартире, она лучше составит компанию мужу в поездке. Воркута была ей не чужой – "столица мира" и Город трудовой доблести, в годы войны поднимавший сверх плана 10 эшелонов угля в помощь блокадному Ленинграду полюбился ей. Воркута была еще молода – слегка за 80 лет, но уже имела богатую историю и суровое обаяние Крайнего Севера. В этом городе Наташа чувствовала себя как дома – несмотря на то, что впервые приехала туда в связи с трагической историей. Воркута очаровала ее. И она хорошо понимала людей, которые преданно любят свой город. В большинстве своем эти люди честны, добры, отзывчивы и великодушны, готовы протянуть руку помощи нуждающемуся – и дать жесткий отпор негодяю. В Воркуте очень часто неравнодушные граждане берут шефство над парками, скверами, мостами или детской площадкой и стараются держать свою территорию в порядке и делать ее лучше, и не ждут за это вознаграждения – их радует то, что они помогают родному городу. Здесь не встретишь показного, фальшивого, лицемерного, искусственно раздутого из ничего – не климат здесь для всего этого! И, если Воркута тебя приняла – то это не потому, что ты громче всех о себе кричишь и лучше всех пиаришься, а потому, что ты действительно чего-то стоишь. Воркутинцы оказались близки Наташе по духу – она тоже не любила притворство и показушность и не боялась быть собой, настоящей, не подстраиваясь под моду или мнение большинства. В Воркуте у нее появились друзья. Один из них – Алексей Иноземцев, крупный бизнесмен, прошлой весной приехал за ней в Севастополь и помог раскрыть убийство и поймать преступника, затеявшего с модной писательницей "битву умов". А осенью в Петербург прибыла его помощница Алина Добровольская – Иноземцев решил расширять свой бизнес и поручил ей приобрести помещение в Северной столице для филиала "Нерона" и квартиру неподалеку. Это обернулось для Наташи очередным расследованием – не могла же она не помочь своим друзьям Ефиму и Белле распутать чью-то хитрую многоходовку, а Алине – доказать, что она действительно видела на месте преступления чуть больше, чем остальные свидетели. "Надеюсь, что Леша бросил эту хрень насчет того, что я непременно должна быть с ним… Друг он идеальный, хоть и самомнение зашкаливает, а насчет всего остального – это не ко мне!".

Поезд стал замедлять ход. За окном замелькали запасные пути, вагоны, вокзальные постройки.

– Коноша, – сказала, проходя мимо, проводница, – стоянка поезда тридцать минут.

– Спасибо, – Наташа отдала ей пустой стакан и осторожно приоткрыла дверь купе, чтобы снять с крючка свою флисовую толстовку, в кармане которой лежали сигареты и зажигалка. Уланов заворочался во сне, перевернулся на бок и натянул одеяло на голову.

В Коноше было еще не так холодно. В толстовке поверх майки и спортивных брюках Наташа не мерзла. А вот завтра в Ухте, наверное, уже придется доставать из чемодана куртки и ботинки. Если верить Гисметео, там еще температура держится ниже нуля…

Из соседнего вагона вышел проводник с большим мешком, который не без усилий перевалил через бортик мусорного контейнера. Потом достал из кармана печенье и бросил подбежавшей собаке, крупной, черной и очень пушистой. Собака на лету поймала и съела гостинец и с энтузиазмом завиляла хвостом. Парень засмеялся, погладил ее и вернулся к вагону.

Собака побежала дальше. У штабного вагона она снова закружила около людей, вопросительно заглядывая им в глаза и повиливая пышным хвостом.

– Со всего поезда уже дань собрала, – улыбнулась проводница, протягивая половинку тульского пряника, – не жирно ли тебе?

"Мне бы еще столько же!" – читалось на мордочке собаки, с удовольствием жующей пряник.

На перроне было малолюдно – большинство пассажиров уже успело крепко уснуть. Из каждого вагона вышло по два-три бессонных полуночников. Щелкали зажигалки, сверкали вспышки фото, кто-то курил, кто-то прогуливался. Разговаривали мало и негромко. У вагонов стояли дежурные проводники.

Наташин вагон оказался возле небольшой аккуратной церквушки, легкой, словно устремленной вверх. "Почему-то я на этом маршруте всегда оказываюсь около нее… А в Микуни в прошлый раз на Скамью желаний не успела: стоянку сократили, далеко было бежать, едва успела в магазин за водой заглянуть! Надеюсь, до Кулоя я смогу хоть немного поспать? Десять лет живу на севере, и никак не привыкну к светлым ночам – первые недели организм категорически отказывается спать при свете!".

– Была стоянка? – приподнял голову Уланов, когда Наташа вернулась в купе и повесила толстовку н крючок, а поезд дернулся и снова деловито застучал колесами.

– Да. Коноша. Ну, что, ты прочитал кейс?

– Завтра набросаю первичный план защиты… Посмотрим, что я смогу сделать на месте. Сложное дело, – вздохнул Уланов, – всё против моего подзащитного и сам он признает, что виноват, но мне не дает покоя мысль, что не все тут так просто; буду вникать и разбираться…

– Чует твоя чуйка, цитируя твоего шефа, да, Витя? – Наташа забралась под одеяло.

– Да, слова мужа твоей лучшей подруги в данном случае как никогда уместны.

Наташа погасила свет в купе и закуталась в плотное шерстяное одеяло. Довольно быстро она согрелась и задремала. Ритмичный перестук колес под полом действовал на нее умиротворяюще. До самого Кулоя Виктор и Наташа крепко спали, словно зная, что в Воркуте им будет особо не до сна…

Выходя в Кулое, Наташа, по примеру проводников, прихватила пару печений для встречающих каждый состав вокзальных собак.

*

На следующее утро Алина Добровольская позволила себе проспать до девяти часов утра и потом еще почти час просто понежиться в постели. Выходные дни у нее бывали редко, и она старалась получить от них максимум удовольствия и полноценно отдохнуть.

В спальне было тепло и тихо – в лофте установили хорошую шумоизоляцию. Правда, шумов в поселке было мало. На Заполярном оставалось чуть больше четырехсот жителей. Большинство из них работали на шахте и тоже не хотели бросать свою малую родину, преодолевая все трудности. И это отмечали в городе – старшая медсестра Заполярного ФАП была удостоена в этом году фотографии на Воркутинской Доске почета…

Около десяти часов Алина потянулась и включила телефон, лежащий на столике у изголовья. И тут же пискнуло оповещение о новом сообщении в мессенджере – от шефа. "Завтра в 08.30 встретишь на вокзале Наталью с мужем. Вагон штабной. Отвези их в гостиницу, и свободна до понедельника!"

Алина тут же выставила на телефонном будильнике время с расчетом, чтобы к 08.00 подъехать к вокзалу. Лучше предусмотреть запас времени – и в городах всякое бывает на дорогах, а уж на зимнике впритык выезжать – точно никуда не успеешь. "Через месяц в Микунь, встречать Ингу Трофимовну, наверное, тоже меня отправит…"

Алексей Иноземцев и его сестра Инга выросли без родного дома. И если Инге, младшей, повезло – из Дома малютки ее удочерили супруги Грошевы с Воргашора, то Алексей первые годы жизни провел в юршорском Доме ребенка. Это закалило его характер, но и ожесточило. Именно там Алексей понял, что только он сам у себя и есть, и нужно устраиваться в жизни самостоятельно и защищать себя тоже придется самому. Он быстро усвоил принципы "лучшая защита – это нападение", "Бери от жизни все, не жди, пока предложат" и "Хочешь показать свою крутизну – не овец пинай, а волчаре-вожаку морду на хвост выверни, тогда и увидят, что ты реально крутой, а с овцами каждый лох воевать сумеет, дело несложное!".

Его сестра Инга узнала о своем удочерении, выходя замуж, а с братом впервые встретилась еще десять лет спустя, уже тридцатилетней. Алексей и Инга были удивительно похожи друг на друга (и на свою беспутную мать) – высокие, белокурые, голубоглазые, красивые. Предательство матери они переживали по-разному. Алексей стал замкнутым и циничным, над чувствами смеялся, называя их "весь этот мхат". Инга обожала сына Севу и изо всех сил доказывала, что она не такая, как их родная мать. Но помимо красивого лица и хорошей фигуры Инга унаследовала и материнскую чувственность. Брак свой она считала неудачным и за спиной вечно занятого на работе мужа заводила бесконечные романы – чаще всего с вахтовиками… В итоге это и привело ее вначале на край гибели, а потом – на скамью подсудимых. Только усилия хороших адвокатов, нанятых Алексеем, помогли спасти Ингу от более сурового приговора по статье 105. Выяснилось, что вина ее не столь велика, и судили женщину по более мягкой 109-й статье. Инга на два года отправилась в ИТК в Микуни и скоро должна была выйти на свободу. "Сестренка у меня тот еще сюрприз, – грубовато говорил Алексей, – но другой у меня нет… да и никого из родни, кроме Инки и Севки, я не знаю. Да и знать не хочу!" – резко закончил он.

Пару лет назад Алексею удалось разыскать мать. София Нестерова удачно вышла замуж за высокопоставленного военного, и в молодости, пока муж был в "горячих точках", скрашивала свое вынужденное одиночество, изо всех сил стараясь, чтобы об этом никто не узнал. Своим положением жены командира и полагающимися привилегиями она очень дорожила… Рожала она оба раза на Воргашоре, по документам своей домработницы Елены Федькиной, которая согласилась за вознаграждение прикрыть грех хозяйки. Муж Софии так и не узнал об этом. А сама София, переехав с успешно идущим вверх по карьерной лестнице мужем в Москву, даже не вспоминала ни о Воркуте, ни о детях, от которых она отказалась в родильном доме. У Петра Нестерова от первого брака был сын, которого София окружила нежностью и заботой, а потом так же привечала его детей, искренне считающих ее родной бабушкой… Алексей разыскал ее в элитном коттеджном поселке под Москвой. "Зря я Нероном назвался! – сказал он, встретив Нестерову на прогулке в парке. – Не могу с тобой поступить, как он! Прощай! Посмотрел на тебя, и хватит. Мамой не называю – ты и слова-то этого не понимаешь!". И уехал, не оборачиваясь. "Ничего не изменилось, – приехав, сказал он Ярославу и Алине, – есть у меня сестра и племянник. И никого больше…". Потом он спустился в спортивный зал и долго и ожесточенно тренировался до поздней ночи.

Алина лениво поднялась с постели. Не весь же день валяться!

Уже на кухне, включив кофемашину, она по какому-то наитию выглянула из окна и с удивлением увидела непривычное оживление во дворе около своего лофта. "Опять собрание жильцов? Или Петров снова приволокся со своими циркулярами?" – нахмурилась Алина. Решив сразу все выяснить, она вернулась наверх и переоделась в джинсы и свитер и вышла из дома, на ходу сунув ноги в ботинки и натягивая куртку.

Люди столпились около распределительного блока возле лофта. Алина подошла; ее молча пропустили вперед – и молодая женщина увидела, что три стены распределителя электроэнергии испещрены надписями, сделанными черной краской при помощи баллона: "Здесь живёт шлюха", "Хозяйка всем даёт", "Любовь 24/7".

– Так, и что это за художественная самодеятельность? – удивилась Алина.

– По ходу, Линочка, кто-то домом ошибся, – злорадно хихикнули у нее за спиной. Молодая, но рыхлая и оплывшая женщина, закрутившая негустые и не особо чистые волосы в "дульку" на макушке, щеголяла в растянутых на коленках и сзади спортивных шароварах и куртке-пуховике, давно требующей химчистки.

– Случайно не знаешь кто, Женя? – спросила Алина, пропустив мимо ушей явную шпильку с целью спровоцировать конфликт. Да, у Жени Мятлиной были веские причины недолюбливать Алексея Матвеевича и его людей. Но в первую очередь виновата была она сама, так что грех ей роптать! Жаль только, что Женя виновников своих неудач ищет везде, кроме зеркала…

– Кто рисовал, того уже здесь нет, – фыркнула Мятлина, – дураки они что ли, после этого тут околачиваться. Жить-то людям пока еще хочется! Интересно, Лина, и кто мог так о тебе подумать?

Алина задумчиво рассматривала разрисованный распределитель. И правда, кто мог такое написать? Да еще постройки перепутать?..

*

Не слушая больше Женино ехидное хихиканье, Алина отошла в сторону и достала телефон. Сбарский ответил ей не сразу, сонным голосом, и попенял: "Что за пожар, Лина, я только два часа назад лег спать!".

– Ну и что? – удивился он, услышав рассказ Добровольской о произошедшем. – Гопота какая-то порезвилась. Редкость большая, что ли? Только увидят стену, тут же норовят что-то на ней нарисовать…

– Ярик, проснись: тут не город, а Заполярный, я всех соседей знаю, и среди них таких придурков нет. Да и местный житель не перепутал бы мой дом с распределителем. Накануне, когда я приехала из клуба, надписей еще не было. Кто-то ночью или ранним утром целенаправленно приехал, чтобы расписать стены, и скрылся на машине…

– Или на первом автобусе, – с подвыванием зевнул Ярослав.

– Вряд ли. Автобус стоит на конечной десять минут, не успели бы за это время три стены разукрасить. Пришлось бы следующего автобуса три часа ждать, неминуемо попались бы на глаза местным. У нас тут не Невский, где круглые сутки поток людей несется, каждое новое лицо замечают сразу.

– Если несколько человек работали, могли успеть, – сонная хрипотца в голосе Сбарского пропала. – На крайняк могли водителя попросить: задержись, мол, братан, минут на пять, дело тут у нас по-быстрому, недосуг нам следующего рейса ждать, на остановке под ветерком танцы плясать – неужели не повременил бы?

– Наверное, повременил бы, – согласилась Алина, – и первый автобус отсюда в 07.10 отходит, время еще малолюдное… Ярик, – фыркнула она, – я уже подозревать начинаю: не ты ли это постарался? Уж очень ты связно рассуждаешь.

– Ага! – заржал Сбарский. – Конечно, я! Первым автобусом к вам прикатил, быстренько фигню на стенах изобразил и галопом на остановку, чтобы этим же автобусом и уехать!

– А как же ты мой дом с энергоблоком перепутал? – усмехнулась Алина.

– С устатку, матушка, да и подшафэ был! Потому и на автобусе поехал, а то по вашему зимнику и втрезве можно машину раскокать! Заодно и храпанул слегка в дороге…

– За матушку получишь, – предупредила Алина, – сыночек нашелся, на 15 лет меня старше!

– На двенадцать! – уточнил Сбарский. – Ладно… Слушай, может, шефа попросить, чтобы выделил людей – за поселком присматривать? Что-то мне это не нравится, шкурой чую, будет продолжение!

– Надо попросить, – согласилась Алина и краем глаза увидела, как Женя Мятлина остановилась поодаль и с интересом прислушивается к разговору. Добровольская отошла к неработающему магазину, поднялась на крыльцо. – Ты прав, это, наверное, только разминка, а дальше будет еще круче.

– И охота тебе, Лина, копья ломать? Ради этого посёлочка на краю цивилизации, – снова отчаянно зевнул Ярослав.

– Это моя малая родина, Ярик. Вся моя жизнь. И почему я должна от нее отказываться только потому, что приехал какой-то хлыщ из столицы и орет во всю глотку "Закрыть-расселить!"?

– Не должна, – согласился Сбарский, – ладно, пусть орет, авось горло простудит под нашим ветерком… Меня он тоже достал, черт побери. Под утро с Карским схлестнулся, разнимать пришлось, чуть до кулаков не дошло. Так этот козел опять мне грозился, что тут омонтосы будут и всех нас рожами по полу поелозят. Ведет себя так, будто у него эликсир бессмертия в кармане!

– А уж как он с Польским поступил…

– Ну, там все сложно, оба хороши были, – закашлялся Ярослав.

– Но всех собак на одного Польского повесили, а этот проныра вроде как не при чем.

– Нарвется мужик. Помяни мое слово, Лина…

У блока двое мужчин обсуждали, как быстро и качественно закрасить надписи. Один парень обещал "оборвать все лишнее" придуркам, которые еще раз попытаются безобразничать в жилых дворах. Женя вертелась среди соседей, перебрасываясь репликами и злорадно косясь на Алину. Добровольская закурила и осмотрелась. Свежих следов протекторов во дворе не было. Может, Ярик прав, и "художники" действительно приезжали на автобусе? Неплохо бы расспросить водителя, не привозил ли он первым рейсом каких-то незнакомцев, и не просили ли они его несколько минут подождать… И наверняка на влажной почве оставались следы приезжих, но сейчас столпившиеся во дворе соседи наверняка все затоптали.

К обеду стены блока уже были закрашены, а на Заполярный прибыло 12 человек из службы безопасности фирмы Алексея Матвеевича. Они заняли три квартиры в одном из обитаемых домов и, сменяя друг друга каждые шесть часов, группами по трое обходили территорию поселка. Двое техников вешали во дворе камеры, реагирующие на движение.

– Все нормально? – спросил Иноземцев, когда Алина отчитывалась ему по телефону.

– Да. Охранники прибыли; техники камеры вешают.

– Жаль, что стены уже закрасили. Надо было полицию с Воргашора вызвать, пусть бы дело завели.

– Обижаете, Алексей Матвеевич. Уже сфоткали "художества" и отправили. Участковый сегодня заедет, – Алина ткнула окурок в снег на крышке урны-пепельницы на крыльце магазинчика "У Ирины".

– Приготовься, это только начало, – хмыкнул Алексей, – задолбаются еще к вам приеживаться. Мне доложили, что в Воркуту десант блогеров направляется во главе с одной королевой интернета, которая огромную аудиторию имеет. Она чихнет, миллион человек за ней подхватывает…

– Будут опять негативить наши края? – хмыкнула Алина. – Писать душераздирающие посты на своих платформах, как тут все плохо, и снимать заброшку?

– А как же. Непременно. Трафареты и копирки, наверное, с собой прихватили. Те еще, – Алексей чуть не выругался вслух, – писаки! Что им велят, то и пишут. Кого велят – похвалят, кого велят – грязью закидают.

– Чтоб им на зимнике опрокинуться! – в сердцах бросила Алина.

– А ведь опрокинутся, Лина. Нарочно могут машину кувырнуть, чтобы тут же репортаж накатать, какие тут ужасные дороги.

– Ясно… Ладно, у нас свой пресс-центр и свои блогеры есть. Поднять их по боевому расписанию?

– Поднимай. Пусть будут готовы отражать атаку приезжих. Пусть Петров не думает, что мы безропотно будем плевки с рожи утирать.

Алина убрала телефон и застегнула ворот куртки до подбородка. Ветер из тундры задувал студеный. Снег только что сошел, и выстуженная за зиму земля интенсивно выдыхала холод. К полудню солнце разогнало тучи, и Заполярный залило ярким светом. Вот только тепла от этого солнца пока еще не ощущалось…

– Все ерепенишься, Лина? – подошла к ней Женя. – И чего ты вцепилась во все это, блин? – она повела рукой вокруг. – Ну, я – понятно, меня сюда, блин, выперли, сама знаешь, а тебе-то на фиг тут сдалось? Магазины, и те закрылись, блин, чтобы хлеба купить, надо в город плюхать… И плетью обуха не перешибешь, если решили поселок закрыть, то закроют, блин, хоть ты поперек дороги ложись!

– А ты и рада, что Заполярный закрыть хотят? – обернулась к ней Алина. – Надеешься в город вернуться?

– А кто мне запретит? – вызверилась Женя. – В Воркуте у меня квартира, законная, имею право, и пусть начальник твой и его сеструха-зэчка утрутся…

– В том, что с Ингой Трофимовной случилось, и твоей вины доля есть, – заметила Алина, – ты и сама это понимаешь.

– Да, блин, я самая виноватая! – сварливо топнула ногой Мятлина. – Крайняя по жизни, да?!

– Стыд Зевесовой вожжою не охлестывает лба, – процитировала строчку из стихотворения Марины Цветаевой Алина, – а если ты не хочешь за хлебом в город ехать, закажи доставку продуктов на дом. Тебе их к самой двери поднесут…

– Ага! Мне уже и на пару часов в Воркуте нельзя нос показать?! – возмутилась Мятлина. – Че, бешу я вас всех?

– Ты сама не знаешь, Женя, чего хочешь, – констатировала Алина, – тяжело с тобой общаться.