Каждый год человечество празднует годовщину воскрешения Христа – божьего сына, которому Отец приказал умереть в муках на кресте. Сам Бог объясняет это так: Он настолько любит людей, что даже готов пожертвовать своим сыном, смерть которого способна искупить наши грехи. Что ж, наверное, в это можно было бы поверить, если бы не один очень важный нюанс: Бог всегда играет не по чьим-то правилам, а лишь по своим собственным. Именно Он придумал эту странную схему с искуплением греха через очередную мучительную смерть – смерть собственного сына, – а потом преподнёс всё это как великую жертву. К слову, уже на третий день Бог воскресил Христа и забрал его к себе на небеса для вечной жизни в раю. А мы – люди – так и остались гнить на грешной земле, продолжая судорожно и безуспешно замаливать свои грехи.

Не кажется ли всё это чем-то странным и лишённым логики? И с какой стати, после всего этого, я должен искренне любить и почитать Бога? Подобные мысли иногда одолевают меня, когда я на время отвлекаюсь от депрессии и забываю о своей никчёмности. Катя сейчас на работе, бухать пока не хочется, а интернет отключили за неуплату. Хоть вешайся. Но вешаться я пока не собираюсь. Пока…

Сегодня пятница. Неделя тянулась долго. Желание бухнуть вернулось, а значит вечером меня ждёт либо пьяный угар, либо очередная истерика. Всё так же душу терзает водоворот из мыслей и надежд, смешанный с осознанием того, что и сегодня не случится ничего хорошего. На следующей неделе нужно будет платить за квартиру, а денег не хватает даже на пакет макарон. Кате сегодня должны выдать зарплату. Надеюсь, что так и будет. Иначе не останется иного выхода, кроме как звонить маме и, притворяясь, что испытываю чувство вины, просить немного денег.

Вдруг зазвонил телефон. С тревогой смотрю на дисплей – это брат. Мой брат – яркий пример самоуверенного, напористого человека, который находит в себе силы противостоять атакам своих внутренних демонов именно благодаря весомому набору иллюзий, в которые он научил себя верить. В связи с этим у него есть многое из того, о чём мечтаю я. Но я не знаю, во что верить мне. Искренняя вера исключает возможности осознания иллюзорности объекта почитания. А поскольку от осознания избавиться для меня не представляется возможным, то и мечты навсегда останутся лишь мечтами.

Несколько секунд держу телефон в руках, не решаясь принять вызов. Но ответить на звонок всё же придётся, что я в итоге и делаю.

– Алло. – как бы выкрикивая, но практически без интонации начинаю разговор.

– Алё, здарова. – слышу в трубку напористый голос брата.

– Здарова. – пытаясь придать оптимизма своей интонации, отвечаю я.

– Как дела? – по традиции интересуется брат.

– Нормально дела. А что такое?

– А что… Вот ты как всегда. Что, обязательно что-то случиться должно? – вопрошает мой собеседник. Оно и понятно. Ведь надо же ради приличия сделать вид, что позвонил просто так, узнать как дела, да и только. И ладно, если бы хоть раз так оно и было. Но нет. И этот раз не стал исключением. Как оказалось, у брата не работает интернет, а ему срочно надо найти в сети какой-то материал. Отказать ему я не могу. Просто не могу, хотя он, пожалуй, последний в списке тех, кого бы мне хотелось видеть у себя в гостях. Но ничего не поделаешь, и мы договариваемся, что вечером, часов в восемь, он зайдёт. А пока у меня есть время, чтобы как-то раздобыть деньги и заплатить за интернет. Нельзя, чтобы брат знал о том, как я беден.

В этот день мне удалось занять денег у Санька. Брат, как обычно, явился позже назначенного, и почти до полуночи мне пришлось терпеть его навязчивое присутствие. Он, казалось, довольно искренне пытался донести до меня какие-то открытые им истины жизни, значимость которых мне никак не удавалось оценить. Я, в основном, молча слушал, периодически переставая даже делать вид, что мне интересно. И вот, в какой-то момент брат всё же решился меня покинуть, чему я был несказанно рад. Всё это время Катя молча сидела на диване, то наблюдая за кошкой, то отвлекаясь на то, чтобы разглядеть пустоту. Теперь она собирается спать, а у меня ещё вся ночь впереди…

Мой сон был прерван телефонным звонком. Нахожу телефон под собой. Это Катя. Принимаю звонок.

– Алё. – вяло произношу в трубку.

– Алё, ты спишь? – это вопрос, с которого Катя почти всегда начинает разговор, если знает, что я дома. И в последнее время он стал меня раздражать. Злиться на свою ничтожность, не высказывая при этом претензий Кате, довольно сложно. Но в данном случае мне в очередной раз удаётся удержаться от невнятных обвинений и гневных воплей. Как выяснилось, Катя едет домой, и едет не одна, а с подругой. Подруга Кати – Ольга, мечтающая о духовном просветлении и верящая в бессмертие души, – несмотря на показную одухотворённость, страдает всеми теми же душевными недугами, что и всё остальное человечество. И это не может не радовать. Я атеист, но, кажется, живу ничуть не хуже любого среднестатистического верующего. Человек несчастен уже по факту своего существования. И никакая вера не способна как-то кардинально исправить ситуацию. Хотя, зачастую собственный иллюзорный мир в значительной степени притупляет душевную боль и осознание своей беспомощности и обречённости.

Уже через несколько минут Катя и Ольга будут здесь, у нас дома. Разумеется, для меня эта новость не из приятных. Я бы очень хотел видеть гостей в большом красивом доме, где царят роскошь и порядок. Ну или хотя бы одно из двух. На деле же мой дом – это жалкая комната в грязном общежитии. Как правило, на пороге этой комнаты традиционно тухнут кошачьи фекалии, на столе возвышается гора грязной посуды, по углам разбросаны разные шмотки, часть из которых успешно обживает плесень, а единственный шкаф разваливается по частям.

Я встретил Ольгу с Катей на остановке, и мы пошли в сторону дома. Но сначала надо было зайти в магазин, чтобы купить что-нибудь из еды. Кате вчера дали зарплату, поэтому мы смело расстались почти с тысячей рублей, больше половины из которых ушло на водку и пиво. Уже дома я узнал, что Олю бросил парень и теперь у неё депрессия: она хочет забить на всё, пить и курить. Признаться, эта ситуация явилась отличным поводом позлорадствовать и лишний раз подчеркнуть для себя всю бестолковость духовных поисков несчастной девушки, так активно ею декларируемых. Впрочем, злорадствовал я лишь про себя. Вслух было нельзя.

Оля плакала. Катя, в свойственной ей манере, пыталась успокоить подругу так, что её доводы были скорее похожи на издёвку, нежели на сострадание. Но и я, и Ольга знали Катю достаточно хорошо для того, чтобы понять, что она действительно искренне хочет помочь. Я в основном ел и пил, изредка пытаясь вставить своё слово в беседу девушек. Итак, сегодняшний вечер был всецело посвящён теме расставания Ольги с Тёмой. Зная, насколько это было возможно, характер их отношений, переживания Оли казались мне какими-то искусственными. При этом искусственность была видна лишь мне, тогда как для неё это действительно было настоящим горем.

Алкоголь стремительно овладевал нашим сознанием, беря инициативу в свои руки. И вот мы уже страстно спорим о смысле жизни, о добре и зле и о прочих извечных проблемах, занимающих умы несчастного человечества уже многие сотни и тысячи лет. Нам не хорошо, но уже и не плохо. Мы рассуждаем о мироздании, при этом забыв о насущных проблемах, наслаждаясь моментом. Совсем скоро настанет утро нового дня, который, как обычно, не обещает нам ничего хорошего.

Утром, когда я был вынужден, мучаясь, приходить в себя после очередной пьянки, Ольга собиралась домой. Катя тоже уже проснулась, но всё ещё лежала на диване, рядом со мной, смакуя последние минуты перед тем, как придётся, всё же, встать и идти провожать Олю. Как это обычно и бывает, все были мрачные и усиленно копались в себе. Дав на время некоторую свободу своему настоящему «Я», каждый из нас теперь с ещё большим упорством заперся в себе, пытаясь совладать с чувством стыда и осознанием своей ущербности.

Наконец-то, Катя с Олей собрались и стали выходить. Я и Оля сказали друг другу «пока», и девчонки ушли. В комнате царили грязь и бардак, с которыми теперь я остался наедине. И спрашивается: чем они так мне не угодили? Каким-то странным образом, беспорядок в доме вызывает ассоциации с собственной несостоятельностью. Навести порядок в доме, кажется, так же тяжело, как и навести порядок в своей жизни вообще. И словно неотъемлемая часть всего этого кошмара, в голове периодически всплывает образ мамы. Всё моё детство проблема порядка в доме была одной из первостепенных. И внутри этой проблемы наши с мамой роли разделялись. Она не могла найти себе места, постоянно наводя порядок, который, в конечном итоге, так и не удавалось навести окончательно. Я же, напротив, не был озабочен данным вопросом и, по представлениям мамы, не разделяя с ней её тяжкой ноши, проявлял себя самым худшим образом. Пожалуй, я был физическим олицетворением образа беспорядка, одолевающего мамино сознание и не дающего ей нормально жить.

И вот сегодня, живя в этой грязи, я не могу понять две вещи. Во-первых, почему ни я, ни Катя в течение многих лет не можем сделать, казалось бы, банальную вещь, – убраться в комнате? И второе: в самом ли деле нам нужен этот порядок? Или он нужен лишь мне? Или же нам обоим он не нужен, а моё негодование по этому поводу – всего лишь проявление чувства дискомфорта перед нескончаемым недовольством моей мамы? Как бы там ни было, ответов, как обычно, нет. Есть одни только вопросы. В чём их смысл и так ли нужны мне ответы? Сколько времени вообще может продолжаться весь этот кошмар и как жить дальше? Но одно я знаю почти наверняка: сейчас я включу компьютер, запущу интернет и, уставившись в монитор, изнывая от душевной боли, проведу в таком состоянии ближайшие несколько часов…

Мы с Катей – муж и жена. Уже почти два года. Разумеется, помимо формальностей, придающих нашему совместному проживанию новый юридический статус, больше ничего не изменилось. Хотя в какой-то момент казалось, что вот он – новый шаг в наших отношениях, начало новой жизни, и что теперь всё пойдёт по-другому. Но проблема в том, что, на самом деле, никакого нового шага просто-напросто не было. Отсутствие штампа в паспорте не было причиной всех наших бед. Следовательно, появление этого самого штампа не стало их решением. Наверное, где-то в глубине души я понимал это с самого начала. Но, как и всем людям, мне хотелось верить, что наведя внешний лоск, удастся решить все проблемы. Теперь же я в очередной раз убедился в том, что причина моего кошмара кроется гораздо глубже.

Все люди носят маски. Все люди запуганы, лживы и неискренни. Но самое страшное – это то, что сами они этого просто не замечают. Мать, которая за маской заботы и любви всячески подавляет своё дитя, подчиняя его своим прихотям и лишая ребёнка собственной жизни, полагает, что действует из благих побуждений. «Я знаю лучше, как надо. Я же мать, я желаю тебе лучшего!» – эти слова я слышал каждый раз, как только находил в себе смелось заявить о себе, о своих интересах – и тут же встречал отпор. Быть может, очередное моё желание, высказанное вслух, очередной мой самостоятельный поступок напоминали моей маме о её собственных, давно подавленных и, казалось, забытых мечтах и переживаниях. Страхи и предрассудки родителя – это то, что повелевает им, полностью подчиняя себе. Они создают иллюзию благоразумия бесконечных запретов и ограничений, накладываемых родителем на своё чадо. Но это совсем не то, что на самом деле необходимо ребёнку. Ведь мать стремится не к тому, чтобы было хорошо её малышу. Она занята лишь тем, чтобы постоянно бежать – бежать от самой себя. В моменты, когда ей это удаётся, её ребёнку бывает невыносимо плохо. Но ей – хорошо. А значит, в деле воспитания подрастающего поколения всё идёт по плану.

Мои воля и характер давно уничтожены. Но, в последнее время будто что-то изменилось. Мне кажется, что я почти вплотную приблизился к пониманию того, чего же я хочу на самом деле. Как ни странно, это чувство не приносит облегчения, а лишь тяготит ещё больше. Решить свои проблемы мне до сих пор не удаётся. Я срываюсь на жену; чувство ненависти и гнева сменяется ощущением вины и жаждой раскаяния. Возможно, когда-нибудь я стану тираном для своих собственных детей, пребывая в бесконечных иллюзиях относительно духовной миссии родителя, оставаясь при этом глубоко несчастным человеком.

Всё те же стены, старый диван, шкаф, разваливающийся на части, ноутбук, нещадно эксплуатируемый уже шестой год подряд; безудержный страх и нескончаемая тревога; девушка, называемая теперь моей женой и, как прежде, предпочитающая любить и ненавидеть молча. Как много и долго я боялся того момента, когда к болезням души прибавятся болезни тела. И вот, похоже, этот момент настал. Бессонная ночь, всецело посвящённая страху смерти, подходит к концу, а боль в груди всё не унимается. Каждый вдох, дающийся с трудом, рискует стать последним. После долгих и мучительных раздумий набираю номер скорой помощи. Пара гудков и неизвестная мне девушка принимает вызов:

– Скорая. – слышу в трубке деловой, но располагающий к себе голос.

– Здравствуйте, девушка. Скажите, можно врача вызвать? – произношу я подавленным тоном. Хочу продолжить, но меня перебивают.

– Что случилось?

– Сердце болит. Всю ночь болело. Думал, пройдёт, но не проходит. Только хуже стало. – продолжаю я, будто ища оправдание самому себе.

– Сколько вам лет? – вопрошает девушка.

– Двадцать восемь.

– Инфаркты были?

– Нет.

– Температура есть?

– Нет, температуры нет.

– Хорошо, называйте адрес.

Итак, дело сделано. Осталось дождаться приезда врача…

Уже много лет я никого не приглашал в свой дом. Единственный, кому периодически выпадает честь побывать в грязной комнате обшарпанного общежития – это Санёк. Поэтому приезд врача был бы крайне нежелателен. Но, несмотря на все тяготы и лишения, умирать пока не хотелось. И я был вынужден смириться с новым гостем.

Врач – высокая женщина лет сорока – наверняка успела повидать и более злачные места. К тому же, ей, скорее всего, нет дела до того, где и как я живу. Она просто делает свою работу. Вот только окажись я на её месте, то не упустил бы шанса позлорадствовать над очередным неудачником, хватающимся за сердце и дожидающимся помощи, сидя в комнате со старой мебелью и грязными тряпками вперемешку с невыносимым горем и разочарованием.