– Правильно сформулированная тема – это уже половина работы! – не сдаю позиций и не уступаю Тому, продолжая стоять на своём. – Всё, что от тебя требуется – это сравнительный анализ произведения искусства и немного своих мыслей, в качестве рассуждений. А уровень твоих исторических знаний ограничивается названием картины, автором и годом написания, всё, – как маленькая упрямая девчонка, насупившись смотрю в одну точку прямо перед собой.

Конечно, это далеко не всё. Но не стоит пугать неопытного студента тяжелым и скрупулёзным созданием по-настоящему достойной работы.

– Венера и Амур⁵, – британец задумчиво склоняет голову на бок и его непослушные кудряшки слегка прикрывают лоб. На губах играет дикая, шальная и пошлая улыбка. – Картина мне определенно нравится, – вызывающе поигрывает бровями.

– Кто бы сомневался? – закатываю глаза и скрещиваю руки на груди.

– А мои мысли очень своеобразные… – как послушный мальчик Хард печатает название курсовой и задумчиво делает наброски вводной части.

– Ты хотел сказать грязные? Пошлые? Вульгарные? – вызывающе смотрю на Тома, в качестве ответа получаю высокомерную ухмылку и уже два напечатанных абзаца. Периодически Томас переключает вкладки, изучая и подмечая тонкие черты картины, доступные лишь его взору, и возвращается к тесту, спеша записать замеченные им расхождения. Мне страстно хочется установить в спальне Харда скрытые камеры и похвастаться перед всеми тем, что нахальный и самовлюбленный павлин, распушивший хвост, бывает покладистым и ручным. И хочется верить, что за мной одной закреплено сие достижение.

– Ты не сильно возражала против моих, – Томас выдерживает выбешиваюшую фразу и копируя интонацию моего голоса, продолжает: – грязных, пошлых, вульгарных мыслей, притворенных в жизнь… Все вы девчонки правильные и стыдливые, до первого нормального секса в вашей жизни. – Пальцы Тома стучат по клавиатуре, записывая его весьма неплохие мысли для человека, который думает всегда одним место и прямо сейчас пытается не только подколоть меня, но и заставить чувствовать свою уязвимость. Будем откровенны, я – самая неопытная из всех девушек, которые были у Харда и ему нравится издеваться надо мной, пользуясь моей скромностью и неспособностью ответить на его извращенские подколы.

– Кто тебе сказал, что мне стыдно? – он резко поворачивает голову в мою сторону, натыкаясь на моей спокойный и даже расслабленный взгляд. – Я сказала, что твои мысли, иногда, бывают крайне… вызывающими. Но всё то, что следуют за ними в реальность, мне нравится. – Зачесываю пальцами его буйную шевелюру назад, и насильно разворачиваю его голову в сторону горящего экрана ноутбука, замечая, как мысли относительно курсовой потихоньку гаснут во взгляде Харда, выталкиваемые думами о моих словах. Томас целую вечность таращится в ноутбук, вспоминая цель своего занятия. Руки его неподвижно покоятся на клавиатуре.

– Ты ведь жил в Англии и учился в Оксфорде, почему переехал?

Мне отчаянно хочется узнать обо всем из жизни Томаса и в первую очередь, то, что будет неизвестно никому кроме. Это странное чувство в области груди, усиливающее тепло и яркое эмоциональное желание быть во всем первой рядом с Хардом.

– Отец основал новую компанию и переезд был делом времени. А Оксфорд… – британец отвечает лениво, вспоминая давно позабытое прошло без эмоций.

– Не хватило мозгов, чтобы там учиться или выгнали за неуспеваемость? – кареглазый черт становится мрачнее тучи и таранит взглядом голубой экран ноутбуку. – Ой, прости, – задорно хихикаю, – это же одно и тоже.

– Я тебя плохо трахаю, поэтому ты такая сука, – внутри всё обрывается от такого хамского обращения, но вовсе не от злости, а от поганого, постоянного возбуждения, что этот подонок вызывает во мне.

– Ты спрашиваешь или утверждаешь, Хард? – оборачивается на мой ласковый лепет, сжигая полыхающими омутами. Доводить его – такой кайф!

– Ладно, – облизывает губы и переводит взгляд на мигающий курсор в документе. – Давай по-честному. Ты могла бы написать курсовую за меня, избавив себя от роли моего надзирателя. – Я фыркаю, предпочтительно не обращая на него внимания. – Ты ведь умная! И всё знаешь! – в ушах начинает нещадно звенеть, а пульсация давит на барабанные перепонки. Сердце глухо стучит в области горла. Слова Харда гудят в голове, но звучат голосом отца, который снова и снова повторяет «ты моя умная девочка… ты всё знаешь… ты умная…», а потом за красивыми фразами следует звонкий шлепок кожаного ремня, соприкасающегося с тонкой кожей на теле.

Я вскакиваю с постели, прижимая ладонь к горящему от боли боку, словно меня только что ударили и красный след от удара пульсирует на коже.

Тарелка с крошками от сэндвичей переворачивается на кровати и крошки высыпаются на простыни. Переключаю свое внимание на устроенный мной беспорядок и схватив тарелку, аккуратно стряхивала крошки обратно в посуду.

– Майя, ты в порядке? – мое поведение пугает Харда, и я слышу это в его настороженном голосе и опасливых движениях, с которыми он откидывает маленькую подушку в сторону, ставит ноутбук на стол и подходит ко мне. Я неподвижно стою на месте с тарелкой в руках, рассматривая хлебные крошки на белой поверхности, пытаясь избавиться от металлического звона бляшки ремня и пронзительного острого звона плоских ударов.

– Эй, – Томас крепко сжимает мои запястья, а я еще сильнее сжимаю тарелку, глядя прямо перед собой и не видя ничего вокруг, только моменты далекого прошлого, которые клеймом впечатались в сознание.

Отец всегда поднимал на меня руку. Но одно дело в детстве получить шлепок по попе за провинность или шалость, совсем другое терпеть регулярные побои, скрывать синяки и шрамы, и бояться лишний раз вздохнуть, потому что любое незначительное движение причиняет простреливающую боль. Со смертью матери отец обозлился еще сильнее, потому что я всегда была её маленькой версией. Когда мамы не стало, отец словно хотел выбить из меня сходство с матерью ударами своего ремня. Но я нашла способ угождать ему и даже радовать, заставляя отца гордиться дочерью, которая блистает в учебе. Отец всегда восхищался моим умом и сообразительностью, но, когда понял, что я лишаю его причин бить меня, он избрал стратегию дополнительных мотивирующих наказаний. Хвалил меня, а потом бил. Говорил, что я умная и снова бил…

– Куда ты опять спряталась, Майя?

Голос отца звучит так громко и в то же время кажется недосягаемым. Не проникает в моё безопасное место. Достаточно маленькая, чтобы спрятаться под кроватью. И переждать. Я научилась прятаться и ждать. Ждать, когда голос папы смолкнет и утихнут шаги на кухне. Ждать, когда ему надоест охотиться за мной, выискивая по углам. Ждать, когда папа перестанет бить меня за плохие оценки

– Я ведь учил тебя, что нужно нести ответственность за плохое поведение, Майя!

А голос отца только усиливается. Становится громче. И слышится отчетливее. Ближе. Перемешивается со скрипом пола и звуков открывавшейся двери в мою комнатку. Из-под покрывала на кровати, скрывавшего меня от монстра в обличии родного человека, вижу его темно-коричневые ботинки тяжело ступающие по чистому полу. Зажмуриваю глаза и считаю до десяти, но шаги слишком отчетливые и досягаемые, чтобы их не замечать. Пугливо вжимаюсь в пол, поджав кулачки и перестаю дышать. Дыхание выдаст меня, и монстр нападет…

Тарелка раскалывается на две равные половинки, и я неосознанно смотрю на испорченную посуду, не понимая, как смогла разломить блюдце. Я разжимаю руки и два осколка падают на пол вместе с хлебными крошками.

– Майя? – обеспокоенный тон Харда возвращает меня к реальности. Он грубо и требовательно встряхивает меня за плечи, а потом хватает за шею, заставляя посмотреть ему в глаза. И что-то в моем взгляде так пугает Тома, наводя давящую тоску, что он отпускает меня и просто стоит рядом.

– Я хочу кое-что попробовать, – упираюсь лбом в горячий лоб британца и подушечками пальцев полосую спину, дыша в его приоткрытые губы. Двигаясь по кругу, перешагивая разбитую тарелку, Хард оказывается на моем месте и легким движением руки я толкаю его на постель. Сначала он оседает на самом краю кровати, а потом добровольно поддается моему стремление затащить его в постель и ложится. Томас с растерянностью и заинтересованностью, наблюдает за мной, пытаясь понять, пока я удобнее усаживаюсь на нем, как на своем личном кресле.

Я снимаю футболку и остаюсь в одном нижнем белье, ерзая и удобнее устраиваясь на кареглазом, чуть выше паха.

Вытеснить плохие воспоминания, причиняющие отравляющую боль, сексом с помощью самого привлекательного парня, лучшее, на что способен мой гениальный ум.

– Потрогай меня… – Хард с трудом сглатывает, а на лбу выступают капельки пота. Я беру его правую руку и устраиваю у себя между ног. Томно и тяжело выдыхаю, когда пальцы Томаса начинают ласкать меня через ткань трусиков, позволяя расслабиться и раствориться в приятных ощущениях. Британец шумно вздыхает, наблюдая за моей реакцией. Я подмахиваю бедрами, пытаясь ускорить его движения, вместе с тем мечтая, чтобы рука Тома навсегда осталась у меня между ног. Ткань трусиков становится мокрой, и я снова беру брюнета за запястье, останавливая его. Хард непонимающе смотрит на меня, нахмурив брови, но как не странно помалкивает.

Занимаю позицию у Харда между ног и приспускаю спальные штаны, из которых наружу вырывается давно перевозбужденный член Томаса. Он облизывает губы и тыльной стороной ладони вытирает пот с верхней губы и цепляется за простыни, хотя я к нему еще даже не прикоснулась.

Кончиками губ обхватываю головку, слегка посасывая и причмокивая, пробуя на вкус. Тяжелый свист слетает с пересохших губ британца и положение его становится катастрофически непосильным, когда я слегка начинаю двигать головой, подключая для остроты ощущений зубы, нарочно задевая вздувшиеся вены.

– Блять… – Томас сдержанно контролирует свои позывы трахнуть мой ротик, но его бедра непослушно двигаются, глубже проталкивая член. Не сейчас Хард, не сейчас…

Когда до оргазма остается одно движение, я прекращаю свои ласки и выпрямляюсь, встречаясь с пылающими от похоти и злости карими омутами Харда.

– Черт… – ругательства срываются с губ Томаса и действуют на меня опьяняюще. Я спускаюсь и трусь промежностью о член Харда, дразня и соблазняя, заставляя самого желанного парня извиваться под моими пытливыми ласками.

– Не… – впиваюсь в сухие губы британца, затыкая его пошлый рот поцелуем, яростно зачесывая его шевелюру назад, продолжая скользит по напряженной плоти.

– Займи свой рот делом, Хард… – он быстро проводит рукой по лицу и приподняв голову, прикусывает набухший сосок, заставляя меня прогнуться в пояснице. Теперь Томас может официально заявить, что отыскал мое слабое место и имело пользуется им. Губы Харда, по которым иногда так хочется треснуть, ласкают светлые ореольчики моей груди, прикусывая кончиками зубов и сжимая подушечками пальцев.

– Майя… – британец недовольно противится моему отстранению и отчаяние в его голосе сотрясает моё тело. Я придерживаю колом стоящий член Харда и опускаюсь на него, медленно и… до самого основания.

– Блять… – моя теснота плотно обхватывает пульсирующую плоть Томаса и мне почти больно от постороннего давления. – Ты же не…

– Расслабься, Хард, – шлепаю его по животу, – я принимаю противозачаточные. Стать отцом тебе не грозит, – в моем ответе слышится ехидство и Тому оно не нравится. Но что он может сделать?

Неприятная боль уступает месту горячей истоме, и я двигаюсь круговыми дразнящими движениями, чувствуя, как член Харда готов излиться во мне.

– Ускорься… – тихие стоны задыхающегося Харда кружат мне голову. Британец сжимает мои ягодицы и насильно ускоряет движения моих бедер, но я хватаю его за запястья, возвращая себе контроль.

– Нет, – целую проступившие от напряжения вены на его левой руке. – Я хочу медленно, – обхватываю губами большой палец Харда и сладко посасываю, кусая подушечку. Кареглазый обольститель девичьих сердец позволяет мне делать с ним всё, чего желает моя израненная душа, заглушая боль внутри.

Ладони Харда накрывают мою грудь и с силой оттягивают соски. Затаив дыхание, рассыпаюсь от прикосновений британца, утирая ладонью выступившие капли пота на шее. Кровь в жилах превращается в бурлящую лаву, готовая к извержению и моему уничтожению. Прогибаюсь в спине, закидывая назад голову и мучительными пытливыми движениями приподнимаюсь и плавно опускаюсь на член Томаса, который ненавидит меня за пытки и страстно желает, оставляя красные отметины, шлепая по заднице. Напряженные кубики пресса хаотично подрагивают, а кожа блестит от пота. Руки Харда повсюду на моем теле: сдавливают мои бедра, бережно придерживают за талию и растирают капли пота по дрожащему животу. Упираюсь в грудь британца, сильнее прогибаясь в пояснице. Грязно и ритмично и с агрессивным стремлением столкнуть нас в пропасть, насаживаюсь на член британца.

– Хард… – выбившие пряди прилипают к мокрому лицу, и я выгибаюсь как кошка в немом стоне, уткнувшись лбом в вспотевшую грудь Томаса. Брюнет заключает меня в крепкие объятья и с глухим рыком в мою шею, изливается, постанывая и с закрытыми глазами находит мои губы, увлекая в поцелуй, нуждаясь… во мне. С неохотой разрываю поцелуй и томным взглядом изучаю спокойные черты лица Томаса, обычно которые вечно сосредоточенны и напряжены. Британец смотрит на меня из-под опушенных ресниц, но не улыбается. Я вытираю ладонью пот с его лба, накручивая влажные кудряшки на палец. Том недовольно кряхтит, предупреждая, что его настроение уже изменилось и лишнего мне себе лучше не позволять.

Я выпрямляюсь и слезаю с Харда, падая на левую сторону постели. Укрываюсь простыней и поворачиваюсь к британцу задницей, прежде чем он успевает воспротивиться и выгнать меня со своей налёжанной половины кровати…

– Я сплю с этой стороны, – матрас деформируется, когда кареглазый встает на локоть и заглядывает мне через плечо.

– Не сегодня Хард, не сегодня…