Варвара медленно приоткрыла дверь и несмело протиснулась в небольшой проём. Сгорая от стыда и стараясь не смотреть на вставшего с постели расхристанного хозяина, принялась собирать с пола одежду барина, остатки еды и прочий мусор. Практически голый Фома заметил смущение прислуги и, надев на голое тело лишь шёлковый жилет, ловко скинул сапоги. Расхаживая босым по комнате, нарочно поворачивался перед горничной так, чтобы она могла рассмотреть его со всех сторон. Ему было чем хвастать. Если верить московским проституткам, его главное мужское достоинство было впечатляющим. Подобные показы от раза к разу были всё откровеннее. Грешница Варвара уже угадывала лучшее время для уборки комнат Фомы, когда дома не было хозяев. Она уже не отводила глаз от голого мужчины. В один из таких дней случилось то, в чём Варвара будет каяться до конца своей жизни. В тот памятно-проклятый день её, выходящую от Фомы со счастливой улыбкой на лице, раскрасневшуюся, возбуждённую и растрёпанную, случайно увидел Григорий, её венчанный муж. В этот момент его мир рухнул. Несколько дней он ходил сам не свой, угнетаемый навязчивыми мыслями о предательстве Варвары. Жизнь ему опостылела. Какая-то непреодолимая сила влекла его избавиться от такой жизни. Он твёрдо решил немедленно покончить с собой и в то же время на что-то ещё надеялся. Он был растерян и сам не знал, чего хочет. Так и остался стоять на распутье. Если бы в тот момент Варвара поняла, что Григорию всё известно, она попыталась бы выплакать прощение, а непрощённая сгинула бы от позора, наложив на себя руки. Но Господь Бог управил иначе, и этот грех ей сошёл с рук. Подобное многажды повторялось, а Григорий делал вид, что ничего особенного не происходит. Однажды чета Зиминых уехала в Санкт-Петербург, погостить к старым друзьям. Всей челяди дали два дня отдыха. Григорий решил воспользоваться ситуацией, чтобы поговорить с барином по-мужски. Фома не отрицал порочной связи с Варварой, но настаивал на том, что она сама всякий раз толкала его на ею желанный блуд.

– Мне нет нужды домогаться горничной, – цинично осклабился Фома. – Знаешь, сколько у меня баб было? Да каких! Получше твоей жены. Завтра приходи ко мне утром, в девять, сам всё увидишь.

Следующим утром, ещё не было девяти, Григорий явился к Фоме. Барин провёл его в свою спальню и усадил в платяной шифоньер, откуда через приоткрытую дверцу можно было безнаказанно обозревать всю комнату. Сам он разделся и лёг под одеяло. Минут через пятнадцать-двадцать в дверь спальни тихо постучали. Голый Фома встал у кровати спиной к двери и властно сказал:

– Зайди.

Мимо шифоньера прошуршало платье вошедшей женщины. Григорий мог её видеть лишь со спины. Однако он узнал свою жену. Она была одета в красивое праздничное платье, которое он подарил ей на Пасху. На шее платок – подарок на недавние именины. Женщина игриво, крадучись на носочках, подошла к голому Фоме и нежно погладила по спине от плеч к бёдрам. Уткнувшись ему в затылок, прошептала:

– Здравствуй, дорогой, я пришла.

Григорий никогда раньше не слышал от неё таких ласковых слов. Фома молча опустил голову и, не меняя позы, медленно расставил ноги. Женщина, кажется, знала, что надо делать. Опустилась на колени, завела руки под его волосатые ягодицы и, мурлыкая, как довольная кошка, принялась ласкать ладонями сонный кусок его плоти. В предвкушении барин закатил глаза, а на его свиноподобном подбородке уже пузырилась мучнистая похотливая слюна. Это было отвратительное зрелище. Григория затошнило. Уже скоро Фома, задрав на спину Варвары её пасхальное платье, по-собачьи пристроился сзади… Ошарашенный муж не мог спокойно на это смотреть. Зажмурил глаза что было сил и закусил кулак, чтобы не закричать. Несчастный горемыка был вынужден слушать липкое чмоканье самца и приглушённые стоны утолённой самки. Эта пошлая сцена была Григорию невыносима. Наконец прозвучал финальный аккорд адюльтера, и всё стихло. Потянулось сладостное время экстаза. Нетерпеливый Григорий бросил на полюбовников потускневший взгляд и обомлел: его законная жена, прикрыв глаза, застыла, стоя на коленях перед голым барином, словно Мария Магдалина перед Спасителем, и в благодарность целовала его руку. На полу валялся платок, которым подтёрся Фома. Комнату разорвал истошный вопль оскорблённого рогоносца, униженного мужчины и обездоленного человека. Григорий как ошпаренный выбежал на двор, на ходу размазывая по лицу горькие слёзы бессилия. Буквально прыгнул в свою двуколку и помчался куда глаза глядят, подальше от этого места. Отъехав три версты от Москвы, он остановился, чтобы обуздать истерику, успокоиться и совладать со своими чувствами. Кажется, это ему удалось. Дорога в Торусы предстояла долгой, а до боли знакомый ландшафт был нудным. Будет время остыть и трезво осмыслить всё произошедшее. Для него сейчас самое главное – решить вопрос, как жить дальше. Может быть, и вовсе не стоит жить. Навязчивые мысли, словно пчёлы, роились в голове растерянного и мающегося от своей беспомощности страдальца. Эти мысли рвали на части его скорбящее сердце, вызывая жуткую головную боль и упадок сил.

«Что я сделал не так? Ведь кабы не прояви я себя, таясь в этом проклятом шифоньере, дождался бы, когда уйдёт Варвара, и поговорил с нечестивцем, чтобы он не трезвонил о грехе Варвары. Потом мы бы с ней спокойно собрали свои пожитки и навсегда попрощались с хозяевами. Уехали бы в Торусы или на Дон к дальним родственникам, лишь бы подальше от Москвы. Может, дал бы Бог, и я навсегда забыл бы мерзкие мослы, нависшие над моей золотовласой Варенькой. Однако, как говорится, если бы да кабы. Сейчас уже ничего не исправишь. Я сам кругом виноват. Бабе мужик нужен, а не слизняк вроде меня. Негоже хулить её, не за что. Не может она без ентого дела обходиться. Выходит, я сам поперёк её дороги стою. Будь она не венчана али вдова, поди, нашла бы себе нехворого мужика, глядишь, и дитя могла бы себе сварганить, на радость в старости. Ведь когда-то она меня шибко любила и от смерти спасла, когда я с войны вернулся. Может быть, невинная Варвара думала обо мне, целуя поганую руку этого хлыща, и даже глаза свои закрыла, чтобы не видеть его. Да-да! Именно так! Бедненькая Варвара в ту минуту, жалеючи меня, целовала МОЮ руку, а мне, как всегда, нечем было ответить на её великую любовь. Видать, тяжёлым камнем повис я у неё на душе. Я сам виноват, кругом виноват. И нет надежды исправить. Никакой надежды нет! Прости меня грешного, ненаглядная моя Варенька. Мне надо ослобонить тебя от себя самого. Храни тебя Господь!»

За полночь он добрался до Торусы, к дому своей матери, которая, видимо, спала, потому что в доме не горела свеча. Нет, Авдотья не спала. Вот уже несколько дней тревожные мысли одолевали её, извелась вся. Днём дела валились из рук, а ночью она подолгу не могла сомкнуть глаз. Недавно, чтобы помочь сыну преодолеть невзгоды, печалившие его, она специально терзала себя до крови, чтобы отвести от сына неведомую ей беду. Так принимать на себя чужие душевные горести научила Авдотью её бабка – известная на Дону ведунья. Даст бог, поможет. Сейчас она лежала в тёмной комнате с открытыми глазами на нерасправленной кровати. Думы о сыне не давали ей покоя. Вдруг она услышала, как подъехала его бричка, и выглянула в окно. Слава богу, приехал Григорий. Он в тишине, чтобы не тревожить мать, разнуздал лошадей, бричку пристроил под навес и зашёл на сеновал. Авдотья на радостях зажгла свечу, привела себя в порядок и принялась накрывать на стол. Сейчас они вместе будут вечерять, и она расспросит сына о его тревогах. У неё, как, впрочем, в каждом русском доме, всегда есть чем накормить ночного гостя, не говоря о родном сыне. Она будто знала, что сегодня Гриша приедет, и приготовила его любимую кулебяку с белой рыбой из реки Торуски, а в печи томились щи. Под вышивным рушником свежий каравай ржаного хлеба. Она нарезала копчёного сала и сверху положила луковицу, сын так любит. Из подпола достала соленья. К чаю подаст разные варенья из лесных ягод. Авдотья приготовилась встретить Григория. Хорошая мать в любое время готова встретить сына. Вкусно, от пуза накормит мальчика и уложит спать, а пока он спит, натопит ему баньку, благо, что ещё с вечера Авдотья заготовила берёзовые поленья, наполнила водой большую дубовую кадку. Рядом лежат два деревянных ковша доньями вверх.

«Что-то он замешкал с конями, надо бы помочь» – с этой мыслью Авдотья вышла во двор.

Храня в душе светлый образ Вареньки, Григорий достал с полки длинный крепкий аркан – незаменимую ловчую снасть табунщика – и набросил на металлический крюк под потолком. Встал на табурет, просунул голову в петлю и туго затянул узел под левым ухом. Он знал, что, если правильно затянуть узел, повешенный умирает мгновенно оттого, что узел аркана ломает ему шейные позвонки. Григорий спешил. Уходил к Богу, не простясь. Он опасался, что матушка войдёт на сеновал и остановит его. Ах, как он желал сейчас крепко обнять её, родимую. Однако ему невыносима сама мысль рассказывать матери подробности случившегося. Григорий глубоко вздохнул и прошептал:

– Все поконченные и сами с собой покончившие, все удавленники, утопленники, отравленники, зарезанные и разорванные, ждите меня! Я – ваш. Аз есмь вы.

Оттолкнул табурет в сторону и тут же провалился в чёрную, как уголь бездонную глубь Небытия. Захрипел, прикусывая высунутый язык, несколько раз дёрнулся и повис, словно мешок с овсом. Всё произошло точно так, как он предполагал.

Вскоре на сеновал вошла Авдотья и обмерла. Увиденное её потрясло. Любая другая мать упала бы как подкошенная. Каталась бы в пыли сеновала и от отчаяния рвала на себе седые волосы. Рыдая в голос, она бы причитала: «Ой, горе-горюшко! Что же ты, миленький, наделал! На кого же ты меня, родненький, оставил!» Авдотья больше минуты стояла не шелохнувшись. Каменной глыбой с безжизненным лицом и остекленевшими глазами смотрела на мёртвого сына. В эту бесконечно длинную минуту сквозь неё нежданным вихрем пронеслись видения. Лица, имена, отдельные слова, образы событий и предвестия. Когда всё вдруг исчезло, она поняла, что именно стало причиной самоубийства Гриши. У неё будет время заставить пожалеть об этом всех, кто причастен к безрассудному поступку её мальчика, который и есть смысл её жизни, вернее, был. Сейчас она желала быть наедине со своим горем. Ритуально-показные причитания других людей – дань вековой традиции, не более того. Они не могут ей помочь пережить трагедию. Она знала, как держать себя в руках и чего это стоило. Сейчас самое главное – достойно похоронить сына. Авдотья встала на табурет и серпом срезала аркан. Ещё не остывшее тело покойника повисло на руках матери. Она крепко прижала Григория к своей груди, как не делала этого очень давно, чтобы не уронить его. Мальчик, росший без отца, слишком рано стал чураться любой материнской ласки, не давая даже обнять себя: «Будет, мама, будет». Сейчас никто не помешает Авдотье обнимать сына. Но скоро тело начнёт коченеть. Она поняла, что обнимает своё дитя в последний раз. Сердце её сжалось, и «железная» Авдотья неожиданно для себя в голос разрыдалась. Это был истошный вой внезапно осиротевшей волчицы. Светало. Несчастная мать наконец взяла себя в руки. Опасаясь, что соседи рано пробуждающейся деревни, завидев Гришину двуколку, захотят заглянуть по-соседски, посудачить и обсудить московские сплетни, она спешно обмыла покойника и приготовила всё, что было нужно для похорон. Запеленала сына в домотканый саван. Ей пришлось укутать сыночка с головой, чтобы никто не видел жуткой посмертной гримасы висельника. «Пусть мой Гриша останется в их памяти молодым и красивым», – решила она. Ранним утром, ещё до звона колоколов, зовущих православных в церковь на богослужение «Первый час», она поспела сбегать к сельскому плотнику Михалычу заказать гроб, который он привезёт уже завтра. Обычно первая церковная служба начинается в семь часов утра и длится не более часа. Следующая начнётся в десять. У Авдотьи было время встретиться в церкви с батюшкой, чтобы договориться с ним об отпевании покойного Григория. Священник стоял в окружении богомольцев, которые по очереди целовали его десницу – прикасались устами к месту, где на руках Христовых были раны от гвоздей. Батюшка явно наслаждался этим ритуалом и особым отношением прихожан лично к себе. Сейчас он не казался мудрецом и руку подавал к поцелую не друг и учитель, облачённый в древнейший сан, а пресыщенный вниманием лицедей в окружении поклонников. Разговор с ним оказался предельно холодным, безжалостным. Вероятно, благодаря Михалычу односельчане узнали о постигшем её горе, поэтому начать разговор было не трудно.

– Ты просишь, чтобы я отпевал твоего умершего сына? Но ведь он сам лишил себя жизни. Ты должна знать, что самоубийство несовместно с верой в Бога.

Окружающие прихожане хором одобрительно зашушукались. Авдотья направила на священнослужителя ястребиный взор:

– Это несправедливо. Покойный был достойным христианином, принимал причастие, соблюдал каноны православной церкви, храбро защищал отечество от супостата. Он совершил этот поступок в состоянии глубокого отчаяния и безысходности. Нельзя лишать человека последнего, что у него было, – веры в Бога.

В её словах прозвучал вызов. Не всякий смертный может позволить себе подобный тон в разговоре со служителем церкви. Присутствующие сгрудились вокруг человека в рясе в ожидании окончательного решения.

– Церковь исходит из того, – продолжал поучать батюшка, – что хозяином жизни человека является Бог. Только от него зависит и рождение, и смерть. Никто не вправе лишить кого-либо жизни, даже самого себя. По мнению церкви, самоубийца – это тот, кто утратил веру в Бога. Он духовный потомок Иуды. Отрёкшийся от Бога – Богом отвержен. Мы не будем отпевать богоотступника и на церковном кладбище хоронить не дадим, – заключил постный служитель церкви сухим казённым языком.

Авдотья встретила слова священника испепеляющим взглядом.

– А как быть с христианским милосердием? – выпалила против своей воли убитая горем прихожанка. – Бог не должен вызывать страх. Человек – не раб Божий, а его друг. Не жалкий грешник, склоняющийся перед ним, а любящий его. Он тот, который видит в Боге свою опору. Ибо любовь движет солнце и светила! Вам не в силах отнять Бога ни у моего сына, ни у меня. Впрочем, всё это пустые слова. Я всё поняла. Оставьте это себе. Теперь это не нужно. – Авдотья отвернула лицо и что-то сунула в руку священника, поворачиваясь к нему спиной, как стеной.

– Что это? Нательный крестик покойного? А почему их два?

– Один мой, – бросила через плечо скорбящая мать и теперь клеймёная богоотступница.