Глава третья

Айра

Свадебная церемония проходит в парковом центре Жозефины Батлер, – до безумия невероятное и красивое место. Он напоминает лабиринт комнат, где каждая, как отдельная история. Бархатные портьеры, антикварная мебель, мерцающие люстры – все дышит аристократизмом. У входа находится стол регистратора, печать, два свидетеля от кланов, журналисты по спискам.

Нам чертовски везет с погодой: палящее сентябрьское солнце, пение птиц, комфортная температура. Во внутреннем дворике соорудили завораживающую арку, от и до украшенную тюльпанами.

Белыми.

Тюльпаны в начале сентября. Еще и мои любимые.

Едва сдерживаю улыбку от детского восторга.

Все поручения отдавал Андрес. Я не вмешивалась в подготовку к свадьбе потому, что всю эту гребаную неделю стараюсь избегать его: тренируюсь, уезжаю с Тревором на разведки, веду группу новичков по холодному оружию.

Делаю все, чтобы пересекаться с ним, как можно реже.

Зал для банкета выглядит магическим: высокие потолки, огромные окна, открывающие вид на городские огни. Это не просто показная свадьба. Такое событие должно прогреметь на всю Америку, чтобы об этом узнал каждый. Сотни гостей, десятки журналистов, огромный фуршет, множество камер. Рассадка продумана по альянсам, а охрана метит рисковые столы алыми фишками – как на шахматной доске, где каждая фигура может стать угрозой.

Я должна умело сделать вид влюбленной по самые уши невесты, самого счастливого человека на земле в этот день. Вот только, совсем не чувствую себя таковой, хоть и по-прежнему влюблена.

Эта влюбленность напоминает мне вспышки молний. Красивые, яркие, завораживающие, но в то же время опасные, предвещающие бури и разрушения.

Андрес был для меня знакомым и близким голосом, но я понимала, что вернуться в тот момент невозможно. Но разве может стихнуть голос, который всегда рядом? Тот, от которого сердце срывается в бешеный ритм, напоминая о том, что было и чего больше никогда не будет?

Вот и мне кажется, что нет. Он продолжит звучать во мне, даже когда все вокруг замолкнет.

Свадебное платье, струящееся словно жидкий жемчуг, мягко облегает фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Открытые плечи и руки приковывают внимание татуировками: на левой – кобра невероятной красоты, изящно протянувшаяся от локтя до запястья, скрывая под собой историю, написанную шрамами. На правой, чуть выше сгиба, латиницей выведено одно-единственное слово: «Caelestis». Божественная.

Иногда мне хочется покрыть тело десятками новых узоров – чтобы кожа, когда-то чистая и бледная, стала картой всей моей жизни. Но что-то каждый раз останавливает. Даже эти две татуировки дались нелегко – я сто раз передумала, прежде чем решиться. Видимо, моей безбашенности все же недостаточно, чтобы легко менять себя.

Макияж легкий, почти невидимый: на губах – карандаш оттенка «пыльной розы», на глазах лишь тушь и легкий намек на подводку. А в волосах мерцает диадема. Она изящна и лаконична, и, возможно, создана именно для того, чтобы отвлечь внимание от того, что творится у меня внутри.

Не готова я к этому шагу, хоть убей. Спасает только мысль о том, что все это – театр. Фальшь.

– Я очень жалею, что не обзавелась подругами. Мне бы сейчас не помешала поддержка или отрезвляющая пощечина.

Истерично усмехаюсь, договаривая свою реплику Тревору, вошедшему в комнату. Он улыбается и подходит ко мне со спины. Кладет руки на плечи, слегка сжимая их. Тру ладони, которые как ледышки, после чего цепляю на диадему фату.

– Считай, я твоя лучшая подружка, – беззаботно произносит Тревор.

– Подружка? – хмыкаю и надеваю туфли на достаточно высоком каблуке, чтобы хоть немного поравняться с Андресом в росте. – Маленькая поправка: у подружки обычно нет члена.

– Это не недостаток, – невозмутимо отвечает он, поправляя бабочку. – А бонус-функция. И, между прочим, весьма востребованная.

– Фу, Тревор, – морщусь. – Экономь свои фантазии для тех, кто по тебе сохнет.

– Хорошо, – поднимает руки в жесте капитуляции. – Но, если тебе станет плохо – я все еще твоя лучшая подружка. Только очень оперативная. А вообще, я храню себя для Мелиссы.

– Тут, мне кажется, ты глубоко ошибаешься. Я наслышана о Мелиссе. Безбашенная девчонка. Тебе явно придется нелегко. Жизнь будет полна приключений, или чего похлеще. Ты старичок для нее, малышке всего двадцать.

– Обожаю сложности, ты же знаешь. И не приписывай меня в старичье! Я в самом расцвете сил! Могу доказать, вообще-то.

– Пожалуйста, избавь меня от этого зрелища, – смеюсь. – Ты уже однажды пытался продемонстрировать мне свою «фирменную» гибкость после пяти бутылок пива. Помнишь, чем все закончилось?

Тревор стонет, закатывая глаза и пятясь к двери.

Я театрально сгибаюсь, опуская голову, и начинаю махать рукой, будто собираюсь упасть в обморок.

– «Айра, сто-о-ой на шухере! Я сейчас покажу, как надо!» – изображаю его голос, нарочито хриплым. – А через минуту ты окрестил своей рвотой все кусты у бассейна. Каждый по очереди. Ужас дикий.

– Я был молод и глуп. И кстати, я здесь не за этим. Пришел сопроводить тебя. Как ты?

Улыбка спадает, и я возвращаюсь в реальность. Подхожу к окну, отодвигаю шторку и выглядываю во дворик. Тело дрожит от осознания: прямо сегодня, прямо сейчас, прямо здесь мне придется отдать свою свободу Андресу.

Знаю, настанет день, когда этот цирк с противостоянием разума и чувств мне окончательно надоест. Глупо, конечно, воображать, что мозг способен функционировать без сердца, пусть даже и двадцать секунд. Но и живое сердце в мертвом теле – тоже не вариант. Нужен гребаный баланс. И когда эта внутренняя борьба исчерпает себя, я просто сдамся, подниму руки вверх в знак капитуляции и сложу все оружие к его ногам. Покорно отдам ему свое сердце. И душу заодно.

Однажды я устану сопротивляться потому, что Андрес одним своим появлением заставляет сердце выбивать победный марш.

Но это будет потом. А пока у меня еще есть силы, я буду бороться. За каждый шанс сохранить себя такой, – одинокой, пообещавшей себе однажды, что больше никогда не влюблюсь. Не подпущу его к себе.

– Все в порядке, – бормочу. – Идем.

Беру Тревора под руку и спускаюсь на первый этаж. В горле сушит, ноги ватные, ладони вспотели. Ловлю на себе взгляды, слышу, как щелкают камеры, как играет приглушенная музыка. Но этого, мать твою, недостаточно. Ничто не заглушает внутренний голос, который бьется в голове: развернись, беги, спрячься.

– Улыбайся и держи спину ровно, – строгий голос Марко, стоящего внизу отрезвляет, и я сглатываю слюну. Нехотя отпускаю руку Тревора и ровняюсь рядом с братом.

– Полегче, Марко, – шепчет Тревор, едва слышно. – Это твоя сестра, а не солдат на построении.

– Это долг, – отвечает Марко не оборачиваясь. – И она обязана выполнить его с поднятой головой.

– Никому она ничего не должна, – голос Тревора становится жестче, чем я ожидала. – Особенно нам.

Быстро осматриваюсь – гости заняты собой, но достаточно одного уха и одной камеры, чтобы завтра это разнесли по всем каналам.

– Айра переходит в нашу семью, – продолжает Тревор чуть громче, но все еще вежливо. – А здесь женщин уважают. Помни об этом.

– Замолчите оба, – цежу я сквозь натянутую улыбку. – Умоляю, вы себе сейчас проблем нагребете. Марко, пойдем уже.

Делаю глубокий вдох и выхожу во внутренний двор. Легкий ветер шевелит волосы, будто пытается привести в чувство, но разум мутнеет, стоит мне увидеть Андреса у арки.

Белая рубашка, галстук, черный смокинг – все как подобает. Только свадьба, по факту, ненастоящая.

– Будь умницей и попридержи свой острый язык, – шепчет Марко.

– Не будь козлом хотя бы сейчас. И без тебя тошно, честное слово.

Андрес подает руку, и я принимаю ее. Встаю напротив и мельком оглядываю гостей: народу тьма. Внутри клокочет ощущение, что я одна против всего мира. Но все ли так плохо?

– Просто знай, что, если бы была возможность, я бы никогда не вышла за тебя, – шепчу сквозь вымученную улыбку.

– Не уверен, Айра. Зато точно уверен: ты выглядишь как принцесса. А твой взрывной характер дает ту самую перчинку, от которой у меня сносит голову к чертовой матери.

Щеки пылают. Ловлю его взгляд и чувствую, как сердце вырывает у разума победу. Но один проигранный раунд – не победа. Ладони потеют, и я отвожу глаза. Чувствую себя самозванкой в этом спектакле.

Крадусь взглядом обратно к нему. Андрес красив, черт возьми. И уверенность, спокойствие – они действуют на нервы. Почему он так уверен, что все правильно? Почему не сомневается, как я?

Гул голосов сливается в шум.

Выходит священник, с приторной улыбкой и Библией. Он начинает говорить что-то про любовь, верность, святость брака.

Слова, слова, слова.

Бубнит про семью, очаг, будущих детей.

Внутри у меня все сжимается в тугой, холодный ком. Дети? С ним? От этой мысли появляется непрошеное чувство, которое я в отчаянии затаптываю в самый дальний угол сознания.

Он поднимает руку, призывая к тишине. Наступает момент истины.

– Согласны ли вы, Айра, взять Андреса в мужья…?

Андрес поворачивается ко мне. В его глазах столько всего намешано: надежда, любовь, немного неуверенности. И я тону в этом взгляде. Тону и понимаю, что он видит меня насквозь. Замечает и борьбу, и этот хаос внутри.

И все равно ждет.

Священник ждет тоже. Все ждут.

А я стою, как парализованная, и не могу вымолвить ни слова. Сердце колотится в груди, словно птица в клетке.

– Согласны?

И вот, сквозь этот ком в горле, сквозь страх, прорывается одно-единственное слово.

– Да.

И это слово из двух букв звучит, как приговор самой себе. Но в глубине души, где-то очень-очень глубоко, поселяется надежда. Может быть, все-таки не зря? Может быть, из этого что-то и получится?

Нет. Нет-нет-нет и еще раз нет.

– Можете поцеловать невесту, – тянет священник.

Сердце стучит так бешено, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Андрес склоняется ко мне, но я рефлекторно отстраняюсь. Его рука ложится на талию, он буквально притягивает меня ближе.

– Вынужденная мера, Айра, – голос едва вибрирует у моего виска. – Посмотри, сколько здесь людей.

Молчу и даже не смею заглянуть ему в глаза.

Андрес кладет ладонь на мою щеку и встает спиной к людям, закрывая меня от лишних глаз. Искренне не понимаю, чего он пытается добиться, но уверена: этот говнюк шанс не упустит.

Если нужно – поцелую. Это часть спектакля, и я в нем главная актриса. Только вот спектакль погорелого театра, и актеры в нем никудышные.

– Доверься мне, – шепчет он в губы.

– Я скорее умру, чем доверюсь тебе, – цежу, упираясь ладонями в его грудь.

Андрес оставляет едва заметный поцелуй на правом уголке моих губ и отстраняется. Мне кажется, что я его даже не почувствовала, но почему же стучит где-то в висках?

– Вот и все, – шепчет, поворачиваясь к гостям.

Аплодисменты режут слух.

Показываю руку с обручальным кольцом, натянуто улыбнувшись. Взгляд скользит к Андресу, а он невозмутим, как и положено в стрессовых ситуациях. И вдруг, с пронзительной и пугающей ясностью, до меня доходит: я не знаю его. Не знаю человека, который стоит передо мной. От этой мысли по спине бежит холодок.

Свадебный торт режут уже третий раз – алчная пресса требует красивые кадры. Вся церемония превращается в тягучую, вязкую массу, из которой хочется выбраться. Андрес же словно прирос ко мне боком.

Передо мной – другой человек. Серьезный, собранный, сдержанный. Пока я не вижу в его глазах и тени той агрессии и жестокости, о которых с придыханием шепчутся за нашей спиной. Но внутри все воет от протеста. Не может он быть таким идеальным. Не может он по-настоящему любить – особенно после того поступка. За этой маской непременно скрывается четкий, выверенный до мелочей план.

Он ловит мой растерянный, почти панический взгляд, и его пальцы мягко, но властно сжимают мою руку. Делаю едва заметное движение и ускользаю от его прикосновения, отвечая безмолвным, полным недоумения взглядом.

– Не трогай меня без надобности, ясно? – шепчу.

– Ты сбита с толку. Я привожу тебя в чувства. Ты теперь Картнесс, и никто не посмеет даже косо взглянуть на тебя, – шепчет Андрес в ответ. – Веди себя как обычно. Открыто. Не пытайся строить из себя покорную овечку, всем улыбаться. Ты прекрасна именно такая, какая есть. И помни: отныне твой статус – жена Дона. Любой, кто перейдет грань, окажется под землей раньше, чем успеет извиниться.

Новая фамилия режет слух. Мечта прошлого, разбитая вдребезги, стала реальностью.

Вновь натягиваю на лицо улыбку, встречая очередных гостей. Их поздравления сливаются в одноцветный поток: о прекрасном браке, о выгодных связях, о том, что лучшие моменты жизни только начинаются.

– Для того, чтобы человек, который оскорбил меня, оказался в земле, мне не нужно иметь статус «жены Дона». Я могу убить его сама.

Уголки его губ едва дрогнули.

– Одна из причин, Айра, – шепчет он, – почему я никогда не хотел другую женщину.

Андрес делает легкий глоток шампанского, и его пальцы мягко скользят по моей руке, будто случайно. Прикосновение обжигает, и хочется резко дернуться, но вокруг слишком много глаз.

– Я знаю, что ты умеешь все сама, но теперь у тебя есть выбор. Можно запачкать руки в крови… а можно просто посмотреть на меня – и твой обидчик исчезнет. Видишь вон того седого человека? – Андрес едва заметным движением головы указывает на импозантного гостя. – Сегодня утром он пытался намекнуть мне на твою несостоятельность. Говорил, что ты… непредсказуема.

Ледяная волна гнева подкатывает к горлу. Чувствую, как острые ногти непроизвольно впиваются в ладони.

– Удивительно, что он еще здесь. Что с ним будет? – выдавливаю я, с трудом сохраняя безразличное выражение лица.

– Ты знаешь, что я сторонник холодного расчета. Он уже принял «осознанное решение» подать в отставку, – Андрес мягко берет мою руку, разжимает пальцы и проводит большим пальцем по покрасневшим следам от ногтей. – Поняла, о чем я говорю? Иногда достаточно просто быть женой Дона. Все будет хорошо.

Но я-то знаю: хорошо не будет. Я это чувствую каждым дюймом своего тела и разума. Потому что «хорошо» – это когда смотришь на человека и знаешь его, как себя. А я смотрю на Андреса и вижу только красивую картинку, роскошный фасад, за которым скрывается… что? Пустота? Или что-то куда страшнее?

Шум будто поселился в ушах: звяканье бокалов, лесть, от которой сводит скулы. Марко умчался по каким-то важным делам, оставив меня тонуть в болоте светской болтовни. Я лишь успела заметить, как на выходе он коротко, почти небрежно, обменялся рукопожатием с невысоким мужчиной в сером костюме.

Тревор, как верный оруженосец, вместе с Андресом затерялся в «мужском углу», где напряжение почти осязаемо от неразделенной власти. Слишком много тестостерона на квадратный метр. Меня туда не затащить ни силком, ни по доброй воле. Это место – слепая зона без камер, куда не ступает нога назойливых журналистов.

Стою у фуршета, тяну третий бокал шампанского. В голову бьет, на голодный желудок – тем более. Но как еще выдержать эту тягомотину?

Четыре часа на шпильках – мучение. Ноги гудят, щиколотки стерты этими туфлями. Переминаюсь с ноги на ногу, будто танцую погребальный танец, а сама глаз с Андреса не свожу. Чувствую, как он держит меня в поле зрения даже оттуда. Может, боится, что свалю? Да я бы с радостью, но некуда.

А вокруг столько прекрасных девушек, и я бы рада поболтать, но… О чем с ними говорить? Пытаюсь поддержать разговор о последней коллекции какого-то прославленного кутюрье, но мой язык будто деревенеет. Эти люди говорят о выборе между яхтой и виллой в Сан-Тропе, о рейтингах частных школ, о том, какое платье лучше подойдет на следующий вечер. Мы разговариваем на разных языках, находимся в разных мирах.

Все кивают, улыбаются, но в их глазах читается легкое недоумение. Смотрят на меня, как на диковинную зверушку, попавшую в их идеальный мир. И в этом есть своя свобода – они не ждут от меня притворной сладости. А я.… я плохо умею ее подделывать.