Глава 4. Тоньо

Катя

Я почти не спала.

То проваливалась в какую-то вязкую дрему, то снова просыпалась и таращилась в потолок, слушая, как за окном стрекочут цикады. Жара немного спала к ночи, ветер шевелил занавески, но легче от этого не становилось.

В голове всё равно крутился Лев.

Вернее — его голос на веранде.

Спокойный, хрипловатый после усталости. И эти его слова:

«На моих глазах убили врача из Красного Креста».

У меня до сих пор мурашки бегали по коже, стоило вспомнить.

Я вообще не должна была это слышать.

Когда спустилась ночью за водой и услышала голоса с террасы, собиралась пройти мимо. Честно. Но потом поняла, что они говорят про Льва, и… остановилась.

А дальше уже не смогла уйти.

Теперь меня мучило другое:

заметил он меня или нет?

Мне казалось — заметил.

В конце концов, дверью я всё-таки скрипнула. Да и шаги наверху он точно слышал. Но если Лев понял, что я подслушивала… почему ничего не сказал?

Хотя, может, ещё скажет.

Эта мысль не давала мне покоя до самого утра.

Я перевернулась на спину и уткнулась лицом в подушку.

— Господи, какой кошмар…

Сонно застонала и всё-таки заставила себя встать.

В доме было тихо. Мама, скорее всего, проводила Матвея и возилась в саду. Богдан, как всегда, на тренировке.

Я быстро умылась, собрала волосы в пучок и спустилась вниз, искренне надеясь, что кухня окажется пустой.

Ну или хотя бы там будет мама.

Потому что при ней Лев точно не станет издеваться надо мной за ночную слежку.

Наверное.

Я свернула в кухню и сразу замерла.

Ну конечно.

Лев был там один.

Он стоял ко мне спиной у плиты — босой, в серых спортивных штанах и черной футболке, которая обтягивала плечи так, что мне резко захотелось развернуться и уйти обратно наверх.

На плите кипела вода.

Лев обернулся через плечо, будто почувствовал меня ещё до того, как я вошла.

И тут же ухмыльнулся.

Всё. Заметил.

Я поняла это сразу.

— Доброе утро, любопытная Варвара, — лениво протянул он.

У меня вспыхнули щеки.

Господи.

Земля, разверзнись.

— Я не подслушивала, — выпалила я слишком быстро.

Лев тихо хмыкнул и отвернулся обратно к кастрюле.

— Конечно.

Я ненавидела его в этот момент.

И себя тоже.

Потому что вместо того, чтобы гордо уйти, продолжала стоять в дверях и смотреть, как он вытаскивает яйца ложкой.

Спокойно. Уверенно. Как будто всю жизнь этим занимался.

— Будешь? — спросил он, кивнув на плиту.

Я моргнула.

— Что?

— Яйца, Кать. Не смотри так испуганно. Это завтрак, а не предложение руки и сердца.

Я закатила глаза.

— Ты с утра уже невыносимый.

— А ты с утра очень нервная.

Он сказал это без насмешки. Скорее констатировал факт.

И это почему-то смутило ещё сильнее.

Я подошла ближе и села за стол.

— Буду, — буркнула тихо.

— Отлично. Тогда живи.

Он поставил передо мной тарелку, а потом полез в холодильник за соком.

Я исподтишка наблюдала за ним.

За тем, как двигается. Как ерошит влажные после душа волосы. Как открывает шкафчики так уверенно, будто никуда не уезжал из этого дома.

Хотя вчера вечером выглядел человеком, который вообще не понимает, куда себя деть.

Странно.

Днём он казался самоуверенным засранцем. Ночью — потерянным. А сейчас снова выглядел спокойным.

Только глаза были уставшие.

Лев поставил передо мной стакан сока и наконец устроился напротив. На секунду между нами повисла тишина.

Неловкая.

Тягучая.

Я судорожно пыталась придумать нормальную тему для разговора, но в голове крутилось только:

«Я слышала, что тебя чуть не убили».

И:

«Я мечтаю освоить серфинг».

И:

«Господи, почему ты такой красивый».

Умереть хотелось всё сильнее.

И, кажется, Лев прекрасно чувствовал моё состояние. Потому что уголок его губ снова дёрнулся.

— Расслабься, мелкая, — сказал он спокойно. — Я не собираюсь тебя сдавать.

Я нахмурилась.

— Кому?

— Твоим родителям. За незаконную прослушку семейных переговоров.

— Очень смешно.

— Мне — да.

Я фыркнула и принялась чистить яйцо. Пальцы почему-то плохо слушались.

Лев заметил и это.

Он вообще замечал слишком много.

— Ты всегда такая тревожная по утрам? — спросил он, отпивая сок.

— Нет.

— Тогда в чем дело?

Я подняла на него взгляд.

И неожиданно для самой себя выпалила:

— Про твою маму я тоже все слышала. Мне так жаль...

Лев замер.

Совсем ненадолго. Но я успела это увидеть.

Его лицо почти не изменилось, только взгляд стал внимательнее.

— Не надо меня жалеть, Кать, — сказал он тихо. - Я привык. Ничего нового не случилось.

И впервые за всё утро не ухмыльнулся.

Я сглотнула и отвела взгляд к окну, где солнце уже начинало заливать двор теплым золотым светом.

Мама Льва приезжала к нам всего несколько раз, когда он был маленький. Но забыть её было невозможно. Даже мне, ребёнку.

Анастасия выглядела не как обычная женщина, а как какая-то дорогая реклама идеальной жизни. Безупречная кожа, длинные блестящие волосы, белоснежная улыбка, тонкие золотые украшения на загорелых руках.

От неё всегда пахло чем-то очень дорогим и холодным.

Мама рядом с ней казалась слишком живой. Настоящей. Домашней.

Анастасия никогда не задерживалась у нас надолго.

Приезжала, вручала Льва Богдану, быстро проходилась по каким-то организационным моментам и уезжала дальше по своим делам.

Она всегда говорила уверенно и спокойно. Как человек, который точно знает, что мир крутится вокруг него.

Богдан с мамой были с ней предельно вежливы.

Хотя, если подумать, поругаться они бы просто не успели. Настя никогда не оставалась настолько долго.

Я медленно крутила ложку в руках, вспоминая один особенно странный вечер.

Мне тогда было лет шесть.

Льву — девять, наверное.

Анастасия приехала поздно, пробыла меньше часа и почти сразу уехала обратно в аэропорт. Помню, как Лев стоял у окна и смотрел вслед её машине.

А потом вдруг расплакался.

Сильно. По-настоящему.

Так, как дети плачут только тогда, когда внутри ломается что-то очень большое.

Я тогда испугалась.

Не слез, не рыданий. Мне было страшно за Льва.

Потому что до этого момента мне казалось, что он вообще никогда не плачет.

Я помнила, как осторожно подошла к нему. Как попыталась обнять.

Маленькая, глупая, с дурацким плюшевым зайцем в руках.

А он резко отстранился.

Даже не грубо.

Просто… не позволил.

Словно чужая жалость делала только хуже.

Я тогда ничего не поняла и обиделась. Кажется, даже расплакалась сама.

Но сейчас, глядя на сидящего напротив взрослого Льва, вдруг осознала:

наверное, именно с того дня у меня где-то внутри и отложилось — он не выносит жалости.

Лев тем временем спокойно чистил яйцо, будто не замечая, как я зависла в своих мыслях.

Хотя кого я обманываю.

Он всё замечал.

— Что? — спросил он, подняв глаза.

Я моргнула.

— Ничего.

— Врёшь.

Ненавижу его проклятую проницательность. Мысли мои он умеет читать, что ли?

— Просто вспомнила, как ты в детстве плакал из-за мамы.

И тут же захотела провалиться под стол.

Ну всё.

Сейчас он точно меня убьёт.

Лев замер на мгновение. Его пальцы словно окаменели.

На секунду мне даже показалось, что он перестал дышать.

Потом он очень спокойно положил яйцо обратно на тарелку и посмотрел на меня.

Без злости, но слишком внимательно.

— Ты и это помнишь? — тихо спросил он.

Я виновато пожала плечами.

— Немного.

Он отвёл взгляд и коротко усмехнулся. В этой усмешке совсем не было веселья.

— Вот черт. Позорище.

— Ничего не позорище, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать.

Лев снова посмотрел на меня. И почему-то от этого взгляда сердце ударилось о рёбра сильнее.

Я уже открыла рот, собираясь выдать что-нибудь в духе маминой терапии:

что плакать — нормально, а быть слабым не стыдно, особенно когда тебе девять, и мать снова уезжает черт знает куда.

Но договорить мне не дали.

На кухню вошла мама.

С растрепанным пучком, в старой футболке Богдана и с секатором в руке. За ней шагал Тоньо.

Высокий, загорелый, в выцветшей майке и шлепанцах. Он пах солнцем, морем и каким-то диким количеством парфюма одновременно.

— Эй, Лев. К тебе друг пришёл, — объявила мама.

Тоньо тут же расплылся в улыбке и выдал на своём чудовищном английском:

— Привет, бро! Где ты пропадал?

Я едва не фыркнула. Лев, кажется, тоже.

Но лицо у него мгновенно изменилось. Как будто внутри кто-то щелкнул выключателем.

Только что сидел напряжённый, колючий, с этим своим тяжёлым взглядом.

А теперь заулыбался.

— Да везде понемногу, — ответил он и поднялся из-за стола.

Они столкнулись посреди кухни, начали хлопать друг друга по плечам, обниматься и ржать так громко, будто не виделись миллион лет. Собственно, так и было.

Мама потерла лоб и заулыбалась, наблюдая за ними.

С каким-то очень тёплым, почти материнским выражением лица.

Я поймала себя на странной мысли: она смотрит на Льва совсем не как мачеха.

Скорее… как человек, который давно считает его своим.

— Катя, ты поела? — спросила мама, оборачиваясь ко мне.

— Да. Лев покормил.

Мама снова умилилась.

— Как в старые добрые времена.

Я закатила глаза.

— Мам, мне было семь. Не преувеличивай.

— Зато он уже тогда варил яйца лучше меня, — невозмутимо ответила она. - Умеет делать идеальную пятиминутку.

— Это потому что ты их постоянно забывала, — напомнил Лев.

— Неправда! Не постоянно. Иногда. Я растяпа, признаю.

Лев потрепал маму по плечу и успокоил:

- Имеешь право, Нина. Слава богу, на тебя никто не орал за переваренные яйца.

Мама вздрогнула, и на мгновение ее лицо исказилось от ужаса. Я знала, что она вспомнила о моем отце в этот момент. Тот орал и за меньшее. Только вспоминания о прошлой жизни в России могли вывести ее из равновесия. Но мама быстро взяла себя в руки и кивнула Льву.

Тоньо уже полез в холодильник, Лев смеялся, мама возмущалась для вида.

- Тоньо, любовь моя, ты хоть руки сполосни, - выдала она с интонацией махровой итальянской синьоры.

- Нет времени, Нинель. Обещаю ничего не пачкать.

- А можно ин инглиш говорить? Я ни черта не понял! - возмутился Лев.

- Мог бы выучить язык, юноша, - отругала его мама.

Кухня вдруг снова стала шумной, живой, семейной. Слишком уютной для моего душевного равновесия.

— Ладно, — вздохнула мама. — Я пойду ещё повожусь с розами. А ты занимайся!

Последнее она сказала мне. Я снова закатила глаза.

— Мам, я готовлюсь, - уверила я ее.

Она не стала спорить и вышла на улицу.

Я проводила её взглядом и только потом поняла, что Лев с Тоньо уже смотрят на меня.

Причём оба. С одинаково подозрительными физиономиями.